Американский ученый Дэвид Роскис (1948)

Американский ученый Дэвид Роскис (1948)

jccbookfair.com

Известный американский ученый, профессор, заведующий кафедрой идишской литературы в Еврейской теологической семинарии (Нью-Йорк).

Автор многих книг, в том числе – «Мост желания: утраченное искусство идишского рассказа», посвященной формированию и развитию повествовательного жанра в еврейской литературе на языке идиш в XVIII-XX вв. и состоянию идишской культуры в наше время, а также – научных работ по еврейской культуре Восточной Европы.

Воспоминаниям о своем детстве, юности, о поисках себя в еврейской религии, в идишской культуре, в непростой семейной истории писатель посвятил свое произведение «Страна идиша».

«Книга воспоминаний исследователя идишской культуры – это интересно само по себе. Не меньший интерес вызывает семья автора: бабушка профессора Дэвида Г. Роскиса, Фрадл Мац, была владелицей крупного идишского издательства в Вильно, его мать, Маша Роскис, в молодости выступала с песнями на идише, а в зрелые годы и до старости держала литературный салон в Монреале. Сам он, будучи студентом, был знаком с крупнейшими фигурами послевоенной идишской литературы – Ициком Мангером, Авромом Суцкевером, Рохл Корн…

Перед вами не просто книга воспоминаний – перед вами роман. Роман, который разворачивается в Стране идиша».

(Хава-Броха  Корзакова. Из предисловия редактора к книге «Страна идиша»)

 

Первым, что я услышал, появившись на свет, было пение моей мамы. Пела она великолепно! Мама могла бы петь мне по-русски, на польском, иврите, идише или украинском: у нее было богатое прошлое, она обладала талантом к языкам и цепкой памятью, так что выбор языков был велик.

 

Данными мне именами и своей прекрасной песней она ввела меня в мир идиша – мир, построенный, разрушенный и воздвигнутый заново прежде, чем я там оказался. Гей шойн, майн гелибтер, теперь – иди, мой любимый, – сказала она – ун фаргес холиле нит и никогда не забывайвер с’хот ди эрште цу дир гезунген – кто пел тебе первым.

 

Для меня мама оставалась единственным связующим звеном между Временем До и Временем После, над пропастью времени. Как Моше (Моисей) на горе Нево.

 

Только мама умела посредничать между двумя мирами – этим и тем. Ее пророчества всегда были безошибочны. Она, казалось, стоит над временем.

 

Дочь моя, у мужчины может быть миллион прекрасных качеств: привлекательная внешность, утонченность, богатство. Но смотри не прогляди один крошечный недостаток – может, он уже женат?

 

Безвозвратно теряешь ты именно то, что любишь больше всего.

 

Лишь мамин вопль – во весь голос, во все легкие – отпугнул ангела смерти. (В том, что мама в состоянии своим криком так напугать меченосного ангела, что тот забудет, зачем его прислали, и зайдет как-нибудь позже, я никогда не сомневался.)

 

Что же касается идиша, то святость жива в нем, покуда он верен своему изначальному предназначению – соединять вселенское и земное, слово Господа и человеческую жизнь.

 

Если, будучи евреем, вы слишком хорошо овладели польским, вы могли показаться слишком умным и становились удобной мишенью для унижений и оскорблений. Слишком уж вы стараетесь, господин еврей. Вы уж не лезьте из кожи вон, доказывая свою полезность, свою преданность, свою любовь. Отныне мы определяем, кто свой, а кто чужой, и, даже если вы, евреи, сумеете дотянуть до требуемых баллов, обращаться ли с вами, как с равными, – это наше решение.

 

Назовите мне любой город или местечко в Польше, и я скажу вам, как его называли евреи. Гура-Кальвария? Гер. Опатув? Апта. Жешув? Рейше. Тышовце? Тишевиц. Хелм? Хелем. Эти места – столицы идишской страны моей души. Они существуют в отдельном измерении, у них собственная география, и поэтому я все время оттягивал поездку в эти места.

 

Сорок четыре года означают, что я достаточно стар, чтобы свободно говорить на мамэ-лошн, но слишком молод, чтобы слышать, как на нем говорят здесь, где когда-то на идише разговаривал каждый десятый, а в больших городах – и каждый третий.

 

И зачем еще Сталин и Гитлер пришли к власти, если не затем, чтобы сделать прошлое безвозвратным?

 

Научившись молиться, мамино поколение училось петь любовные песенки, революционные гимны и сатирические куплеты. Они были убеждены, что прогресс – это улица с односторонним движением. Потом на смену им пришло мое поколение. Мы решили развернуться на сто восемьдесят градусов и стали изучать традиционную культуру.

 

Машина неуверенность, – возвещает Рохл Корн, ведя свою линию, – это неуверенность целого поколения. Между Машиными восемью и шестнадцатью годами Вильно переходил из рук в руки семь раз.

 

Сколько идишских званых вечеров я высидел за свою жизнь? Наверное, не более десятка. А сколько раз с тех пор я пытался воспроизвести их в памяти? Тут я уже сбился со счета. Все они срослись в один вечер, и там мне пятнадцать лет, потому что в собственных глазах мне всегда пятнадцать.

 

И еще он хотел доказать всем этим ассимиляторам, что виленская молодежь поет на идише не по незнанию русского, ведь идиш – это их личная гордость, это их мир. И что это был за мир, мир влюбленных, пьющих горькое вино, приговоренных к вечной скорби и презрению, но всегда в столь совершенных рифмах.

 

Как много сердечных тайн раздирало изнутри нью-йоркский идишский литературный мир! Никогда не спрашивай идишского писателя: «Как поживает ваша жена?» или «Как здоровье вашего мужа?» На всякий случай лучше спрашивать: «Как там ваша семья?».

 

Так что у нас не было телевизора и не с кем было его смотреть, и поэтому мы не видели, как наши израильские друзья падали духом и плакали, когда перед камерами проходили ряды военнопленных в Египте. Мы не видели, как падали израильские самолеты. Мы не знали и не хотели знать, как близки мы были к гибели. Вместо этого мы с Мири решили продолжать обычную жизнь.

 

Из иллюминатора самолета Эль-Аль я увидел по пояс голого человека, который работал в люке возле ангара. Было два часа дня, и было очень жарко. Что бы он ни делал, сказал я себе, он в большей степени человек, чем я. Теперь, когда я заново переживаю этот решающий момент своей жизни, я хочу сказать – и в большей степени еврей.

 

Отец вырос в строго традиционном доме, и, несмотря на годы войны, изгнания и революции, ему достаточно было закрыть глаза, чтобы его снова подхватил поток священных мелодий раннего детства.

 

Первый инфаркт у папы случился вскоре после маминой смерти. Но я была настроена жить. У меня была особая сила, их хоб гехат аза кейах, и я преодолевала любые трудности.

 

Я вижу себя с вандер-штехн, посохом изгнания, в руках. Длинная дорога лежит впереди. Я иду по ней и дохожу до шестидесяти лет. Тогда я смотрю на себя в зеркало и говорю: Гот цу данкен, грой геворн; слава Богу, поседела!

Цитаты из книги Дэвида Роскиса «Страна идиша»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

двадцать − два =