АМУРЗЕТСКИЙ ЕВРЕЙ

АМУРЗЕТСКИЙ ЕВРЕЙ

Тихим солнечным утром я сидел в биробиджанском аэропорту в ожидании самолета в Амурзет – одно из сел Еврейской автономной области.

Небо было удивительно чистым, а облака, державшиеся на нем до рассвета, растеклись сейчас по краям горизонта, прикрыв легким туманом вершины дальних сопок.

– Вы, извиняюсь, тоже летите в Амурзет?

Поворачиваюсь на звук голоса и вижу перед собой среднего роста пожилого человека. В одной руке у него небольшой чемоданчик, в другой – дорожное пальто и трость. Сквозь редкие ресницы на меня буквально в упор смотрят черные глаза, отчего у меня невольно возникает впечатление, что незнакомец смотрит не на меня, а пристально разглядывает что-то или кого-то позади меня. И так, что мне невольно хочется обернуться. Знаю по опыту, что так смотрит на собеседника человек, не без успеха стремящийся с ходу подчинить того собственной воле. К примеру, заставить его без лишних разговоров купить у него какую-то вещь или даже не задумываясь  одолжить ему нужную сумму денег. Подобная, своего рода гипнотизирующая манера смотреть на окружающих присуща управленцам или профессионалам в сфере торговли. Портрет обратившегося ко мне мужчины дополняет короткая седеющая бородка на смуглом его лице, как мне показалось, не очень удачно сочетающаяся с общим обликом незнакомца. Но что меня сильно удивило,  можно сказать, поразило даже? А то, что здесь, в биробиджанском аэропорту, я отчетливо увидел перед собой личность, которая – готов в этом поклясться – давным-давно мне хорошо знакома. «Только где же я мог встречать этого человека прежде? – не оставляет меня мысль. – Ну где?.. Может быть, мы сталкивались с ним где-то и как-то однажды в суете большого города или в тихом еврейском местечке? Или даже я видел его на какой-нибудь сцене? А не попадался ли он мне на глаза в толчее  рынка или ярмарки? Или, скажем, на перроне какого-нибудь вокзала? Но ведь если так оно и было, то это ж так далеко отсюда… И как же он, этот еврей, оказался здесь? Что он здесь увидел или нашел? Ведь тут ни тебе ни шумного рынка, ни ярмарочной толкотни, ни даже какого-нибудь киоска…

Здесь аэропорт. И здесь так тихо сейчас. Правда, если прислушаться, то уловишь разве что шум ближней рощицы да журчание ручейка…»

– А вам никогда не приходилось бывать в  Амурзете? – снова звучит обращенный ко мне вопрос.

Нет, чем больше я смотрю на этого человека, тем  трудней мне осознать его причастность или, если хотите, его непосредственную близость к Биробиджану или к тому Амурзету. Может статься, что этот еврей в родной своей Умани, Одессе или Звенигородке немедленно полетел сюда, получив известие, что в Амурзете этом вот-вот начнется большая ярмарка? А, может статься, он торопится туда, чтобы заключить очень выгодную торговую сделку или  отхватить крупный куш за исполнение миссии свата-шадхена?..

…В ожидании самолета мы оба сидим на краю просторного летного поля на двух тесаных бревнах, заменяющих здесь скамью для потенциальных пассажиров и, видимо, оставленных здесь как память о вырубленном участке леса. Присаживаясь на «скамью», мой нечаянный знакомец, вырвав из-под ног пучок влажной травы, протер им запыленные сапоги и, взглянув на небо, заговорил:

– Я так понимаю, что вы летите таки к нам в Амурзет? Так что мы с вами будем попутчиками. Ну а если это так, то я вас сразу же приглашаю в гости. Живу я прямо возле почты. Спросите, где дом Хайкла Наровлянского, вам там любой покажет.

– Вы что, из Амурзета сами?

– Ну разумеется. Вот уже ни много ни мало восемнадцать лет как.

Восемнадцать лет в области!.. Ну надо же! И чего это мне вдруг пришли на ум страницы Менделе Мойхер-Сфорима и типичные портреты его героев?..

– Вот как! А чем вы, простите мой вопрос, занимались до того, как приехали в ваш Амурзет?

– По правде сказать, я и сам вам толком не скажу чем. Одно время подрядчиком был, потом торговал немного. Потом агентом в компании Зингера служил. Ну той, вы знаете, наверное, что швейные машинки делала. А после, перед тем, как сюда переехать, кустарничал, значит. Обувь шил.

– А сейчас здесь?..

– Сейчас колхозник я. А у нас все, как у всех: каждый делает то, что надо и что лучше всего у него получается. Правда, в первое время ой как тяжко нам приходилось – честно говоря, даже и вспоминать не хочется.

Хайкл закуривает и, помолчав, с тяжелым вздохом  продолжает:

– Эх, кто б только знал, сколько мы тут всего пережили да перетерпели!.. Вы представьте себе такого, как вот я, местечкового еврея, который кроме Шпицениц, Погребища да  Казатина отродясь нигде не бывал и вдруг оказался в такой дали да в такой глуши…

 

Выпустив из ноздрей две длинных струи табачного  дыма, рассказчик на секунду окидывает меня внимательным взглядом, как бы желая проверить, насколько внимательно я его слушаю, потом долго и задумчиво смотрит вдаль, в направлении дымчатой ленты сопок, будто ожидая, что это поможет ему вспомнить давние годы.

Хайкл продолжает рассказывать, и даже не слова, которые он произносит, а тон, в котором они звучат, не оставляют сомнения в правдивости его поистине драматического повествования. Довольно долгое время переселенцы, снявшиеся с обжитых мест, не знали не ведали, где этот Амур, куда их везут и где им предстоит жить, и что это вообще такое – «Амур»: город, река или, может быть, какой-нибудь остров.

– И когда мы сошли с парохода, который доставил нас из Хабаровска на пустой берег, евреи наши огляделись вокруг и…

(Окончание следует)

Перевод с идиша Валерия Фоменко


Самуил Гордон

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

13 − 1 =