Ангел над крышами

Ангел над крышами

Ко дню рождения Марка Шагала

Витебск, Петербург, Москва, Нью-Йорк, Париж.

Витражи для иерусалимской синагоги, роспись плафона Парижской оперы, панно для Метрополитен-оперы в Нью-Йорке, фрески в фойе театра «Уотергейт» в Лондоне. Иллюстрации к Библии, басням Лафонтена и «Мертвым душам» Гоголя. Стихи на идише и автобиография, в которой он рассказал о себе лучше любого исследователя: обезоруживающе откровенно, по-детски просто, щедро поделившись и мудростью, и порывами беспокойного сердца.

Марк Шагал. Художник, ради которого один из самых известных музеев мира – Лувр – оставил в стороне все строгие правила и выставил в своих залах работы еще здравствующего автора, сделав тому подарок на девяностолетие.

7 июля 1887 года на живописной окраине Витебска в одном из домов вспыхнул пожар – огонь охватил весь квартал. В это же время в маленьком домике через дорогу, в бедной еврейской семье родился первый из девяти сыновей  – Мойша Сегал (таково настоящее имя художника). Отец его – тихий, религиозный человек – работал грузчиком в лавке торговца селедкой, мать – женщина веселая и земная –  занималась домашним хозяйством, дед служил кантором в синагоге.

Маленький Мойша изучал Тору, получал двойки за поведение в школе и рисовал на последних листках тоненькой тетрадки.  А рисовать было что: покосившиеся деревянные дома, берег реки, купола церквей, уличных музыкантов, свадьбы … Жизнь Витебска, незамысловатая, но подлинная, наполненная для того, кто умеет видеть, поэзией; еврейские традиции, символика и история — навсегда станут для художника источником вдохновения.  «Если бы я не был евреем, как я это понимаю, я не был бы художником или был бы совсем другим художником», — скажет он много позже в автобиографии.

В единственную художественную школу маленького городка Шагала приняли сразу, и учитель даже согласился заниматься с ним бесплатно — так поразила его свобода кисти Шагала, работа с цветом и светом.

Вскоре юный художник, не имеющий ничего, кроме отчаянного желания рисовать и двадцати семи рублей в кармане, отправляется в Петербург: рисует там вывески для магазинов и каждый вечер думает о том, где же придется ночевать. Зато  – водоворот столицы начала двадцатого века, авангардные журналы, выставки работ европейских мастеров… У Шагала – ворох впечатлений, но ни к сюрреалистам, ни к экспрессионистам он не присоединяется, продолжает искать только свой путь. Путь, что откроется ему одному, метод, который невозможно описать словами.

В один из приездов в родной город Шагал знакомится с Беллой Розенфельд. Эта женщина становится главной моделью для портретов, женой, единственной любовью, музой и тихим домашним ангелом: «… Как будто мы давным-давно знакомы и она знает обо мне все: мое детство, мою теперешнюю жизнь и что со мной будет; как будто всегда наблюдала за мной, была где-то рядом, хотя я видел ее в первый раз. И я понял: это моя жена. На бледном лице сияют глаза. Большие, выпуклые, черные! Это мои глаза, моя душа…».

Оказавшись после революции в любимом Париже, городе грез, уже известный Шагал продолжает писать виды Витебска, не отказывается от своего изобразительного языка, одновременно сказочно-метафоричного и бытового, земного: вот влюбленные, парящие в небе над городом, а вот – крыши домов и неровные заборы, словно нарисованные детской рукой.

Его необузданное воображение, его интуитивная опьяненность палитрой, его способность удивляться этому миру – вот основа для живописи, в которой нет рассудочного эпатажа в духе сюррелизма, только оттиск сердца на полотне: «Быть может, живопись моя безрассудна, она – сверкающая ртуть, лазурь души, изливающаяся на холст…»

Любая реальность трансформируется в сознании художника, обретает новые черты, примитивные формы оказываются слитыми с фантастическими ситуациями,  видения, сны, ирреальные образы становятся осязаемыми, вдохновляюще чувственными: скрипачи на крыше, летающие головы, зависшие в воздухе меноры, часы с крыльями, зеленые лошади и ангелы кумачовой раскраски. Цвет – до предела. Шагал – ловец красок. Нет логики, нет равновесия, нет правил.  Но сколько гармонии в мареве этого неправильного мира…

В конце тридцатых годов в безмятежно счастливые и элегичные картины приходит предчувствие беды, вселенской катастрофы: «Немцы наступали, и еврейское население уходило, оставляя города и местечки. Как бы я хотел перенести их всех на свои полотна, укрыть там…»

На полотнах Шагала – трагедия: бушующий огонь, бегущие люди, разрушенные дома, плачущие дети, распятый Иисус…

Нацисты изымают из музеев работы художника и сжигают их на костре, избавляются от «дегенеративного» искусства. Начинается Вторая мировая, художник с семьей эмигрирует в Нью-Йорк и лишь после окончания войны сможет вернуться в Париж — свой второй Витебск.

Shagal-kartЧарующие, магические его картины все так же пронзительны, с такой же удивительной легкостью соединяют в себе обыденность и мистическую фантасмагорию. Он остается собой и обладает гораздо большим даром, чем способность смешивать краски и чувствовать формы, этот дар – умение принимать мир, обретать с ним единение, хранить в душе почти детский трепет. Секрет Марка Шагала прост: зорко одно лишь сердце. «Все можно изменить и в жизни, и в искусстве, если не стыдясь говорить о любви… Источник настоящего искусства – это любовь».

Художник прожил 98 лет, увидел все безумства двадцатого века и умер, поднимаясь из собственной мастерской – словно задержавшись на секунду между небом и землей, в призрачном полете… Оставленные же им картины есть демонстрация чуда, но не того чуда, что приходит в мир благодаря Богу или иной высшей инстанции, а того, что редкие гении, умеющие видеть иначе, способны высечь из реальности, как искру.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *