Анна Гуршпан: «Мы гордимся им, он бы гордился нами…»

Анна Гуршпан: «Мы гордимся им, он бы гордился нами…»

из архива редакции

6 сентября исполнится 100 лет со дня рождения Почетного гражданина ЕАО, полного кавалера орденов Славы, Героя Социалистического Труда, крупного организатора сельскохозяйственного производства Владимира Израйлевича Пеллера

В канун этого юбилея корреспондент «БШ» встретился с дочерью В.И. Пеллера, президентом Нотариальной палаты ЕАО Анной Гуршпан и записал ее рассказ об отце

Мы публикуем сегодня некоторые фрагменты этих воспоминаний.

Не был обласкан 

— Папины родители — бедные местечковые евреи. Его отец был грузовым извозчиком, семья жила бедно — девять детей было. А тут революция, Гражданская война, погромы на Украине. Тем не менее всех детей вырастили. Конечно, никакого путного образования им тогда дать не могли. Впервые, что такое постельное белье, папа узнал, когда его призвали в армию. Он служил в погранотряде в Приморье. Кстати, в армии он познакомился с моим будущим свекром Исааком Гуршпаном. Их дружба продолжалась до гробовой доски, что называется.

Мама с папой жили в одном местечке — Ольгополь Винницкой области. Мамина семья была тоже очень бедной. Дед и бабка по ее линии, Бессарабские, во время войны погибли в гетто. А бабушка по папиной линии вопреки всему осталась жива. В июне сорок первого она поехала продавать дом в Одессе и попала в войну. Ей довелось даже партизанить в одесских катакомбах. После войны вернулась сюда, на Дальний Восток, к детям — моим родителям.

Когда стала образовываться Еврейская автономная область, родители завербовались в Амурзет. Там родились моя сестра Рая, брат Изя (он умер в Израиле) и я.

Искупил кровью

— В нашем доме было два святых праздника. Это День Победы и Новый год. Мы собирались всей мишпухой, мужчины, конечно, выпивали, и тогда начинались воспоминания. Однажды мы с отцом по телевизору смотрели киноэпопею «Освобождение». Серия была о Курской битве, в которой он принимал участие. Это было великое танковое сражение. И я ему, помнится, сказала: «Папа, ну невозможно было выжить в этом аду. Это даже представить страшно». А он мне, знаете, что ответил? «Дочечька, не показали и десятой доли того, что было на самом деле. Война — это страшно, грязно». Поэтому он не любил вспоминать о фронте. Но иногда, когда выпьет, его прорывало.

Отец командовал ротой разведки. Это случилось в канун Нового года, во время Сталинградской битвы. Они с бойцами попали в деревню, где ни немцев не было, ни наших. Обошли все, и только в крайней избе горел свет. Заглянули, а там немецкие разведчики оружие пирамидой поставили, сидят и пьют самогонку. Отец заскочил туда с криком «Хенде хох!» А немецкий старшой на чисто русском языке говорит: «Ты знаешь, лежачего не бьют!» И мой отец, этот великий гуманист, посадил своих разведчиков за стол, они выпили с фрицами за мир и покинули деревню. Особистам, естественно, доложили. Отца немедленно арестовали. Но на все есть счастье. Могли ведь сразу расстрелять. Папа тогда служил у Баграмяна. И тот его спросил: «Пеллер, ты еврей или немец?» Он ответил, что еврей. А Баграмян ему: «Врешь, еврей немцев никогда не отпустит». Сделали запрос на Украину. Три месяца папу держали в землянке, пока не пришел ответ, что есть такой еврей Пеллер. И только после этого его отправили в штрафной батальон.

Кто были штрафники? Репрессированные, которых отправляли в самое пекло искупать вину кровью. Папа был голубоглазый, кудрявый. Штрафбатом командовал полковник Воронкин. Он взглянул на Пеллера и процедил: «Эй, ты, бердичевский казак». Сразу намекнул на национальную принадлежность. Комбат отцу не понравился. Тот ходил с плеткой и нагайкой, всем давал зуботычины. Пеллеру он дал роту. Пришел к бойцам, а один бывший репрессированный нехотя так ему сказал: «Ты будешь восемнадцатым». Представляете, в первом же бою они убивали своих командиров?! Отец вернулся к Воронкину и заявил: «Ты знаешь, полковник, мне терять нечего. Расстреляй меня здесь — я буду знать, от кого я принял смерть. В бой я с ними не пойду. Люди истощены, раздражены, они давно не отдыхали». Комбат выматерился, но велел отвести роту в тыл. Отец вспоминал, что после недельной передышки бойцы шли за ним в огонь и воду, и то, что он остался жив, только их заслуга. «Я уже в первом бою свою вину искупил. Царапина, кровь, и ты искупил. Но бойцы попросили меня остаться, и я не бросил их». И все ордена свои папа заслужил в этой штрафной роте.

Жизнь как легенда

— Отец был неординарным человеком. Его послевоенная жизнь складывалась очень непросто. Он много раз подвергался аресту, гонениям. Впервые это случилось в году 52-м. Тогда папа возглавлял колхоз «Ройтер Октябрь» в Амурзете. Колхоз процветал. 

Но как-то выдался неурожайный год, колхоз с трудом засыпал семена на хранение и рассчитался с государством. Отец, согласно уставу колхоза, должен был раздать на трудодни хлеб. Тут приехал секретарь обкома партии и говорит: «Область не выполняет план по хлебозаготовкам. Отдавай хлеб!» — «Я не могу, — стал спорить отец. — Это хлеб колхозников». Тогда секретарь обкома велел срывать замки на амбарах и грузить хлеб. Но с отцом так нельзя было поступать. Он схватил этого чинушу за грудки и выбросил за забор. Папу арестовали, дали ему десять лет. Но колхозники написали письмо Сталину и отправили ходоков в Москву. Ходоками вызвались идти хороший папин друг Люлько и мой будущий свекор Гуршпан. Именно он много раз рассказывал мне эту историю. Депутатом Верховного Совета СССР тогда была Лея Лишнянская, которая жила в Бирофельде. Когда наши ходоки дошли до Бирофельда, им кто-то посоветовал: «Что вы в Москву попретесь к Сталину?! Сходите сначала к депутату!» Та, поскольку была малограмотной, продиктовала своему секретарю послание местным властям, что просит отпустить Пеллера под ее поручительство. Представляете, какая сила была у тогдашнего депутата! Пеллера отправили с этой бумагой в суд, и суд его тут же оправдал по просьбе депутата.

Отца освободили, а работу не давали. Семья очень бедствовала. Но главврач в Амурзете Леонид Маркович Брудный устроил его завхозом больницы подснежником. И для того, чтобы семья могла жить, Пеллер чистил нужники, разгружал дрова и уголь — все по полной программе.

Потом оттуда его забрали в Валдгейм председателем колхоза. Вот так первый раз он попал в пригородное село. Но там была своя история, когда в начале 50-х годов в стране развернулась жуткая кампания антисемитизма. Помните дело врачей, дело писателей? И моему отцу стали шить буржуазный национализм. Якобы он хотел сколотить еврейскую антипартийную группу, направленную на подрыв государственного строя. С утра приезжал «воронок», после того, как папа раздавал наряд в колхозе, его увозили в КГБ, сутки пытали. Утром вновь привозили раздать наряд и снова увозили. Так продолжалось очень долго, месяц-полтора. Потом как-то папа поделился со мной: «Однажды я наряд раздал, а «воронка» нет. Я кручусь возле конторы и не знаю, что делать. Взял и позвонил в обком партии. А секретарь обкома мне в ответ: «Пеллер, они больше не приедут. Врачей выпустили».

Вскоре образовался колхоз «Эмес» в Найфельде, и папе предложили его возглавить. Много сил было отдано этому колхозу. В том, что Найфельд — такое благоустроенное, красивое село, я считаю, немалая заслуга папы. Парторгом у него был Петр Михайлович Клименков — замечательный человек. Они вдвоем в одной упряжке работали. 

Когда началась политика на укрупнение колхозов и совхозов, к Найфельду присоединили села Петровку, Русскую Поляну, Казанку, Дубовое, Надеждинское. И создали совхоз «Надеждинский». А тогда царицей полей считали кукурузу. Первым секретарем обкома партии в ту пору был Алексей Клементьевич Черный — очень сильная личность. Он много сделал для области, потом возглавлял партийную организацию Хабаровского края. В тот год область не выполняла план по посеву кукурузы. Утром отцу позвонил Черный и попросил отчитаться за 80 лишних гектаров посевов кукурузы. Отец отказался: «Я не могу отчитаться за лишние гектары — у меня их просто нет». Черный пригрозил комиссией: «Если намерят лишние гектары — тебе несдобровать».

Что такое шагомером мерить гектары? Чуть наискосок прихватил — вот тебе и лишка. Ну и насчитали тридцать или сорок гектаров кукурузы, за которые Пеллер не отчитался. Эта комиссия во главе с Черным возвращалась из совхоза, а Пеллер — из города. И встретились они на пароме, моста через Биру еще не было. Слово за слово, и они сильно разругались. Отец не выдержал и ударил со всей силы. Черный упал с парома и стал тонуть. Конечно, его спасли. Но такие вещи тогда так просто не проходили. Пеллера в одну ночь лишили директорства, разделили совхоз на два. Василий Ротозеев пошел в один, а в другой — Петр Клименков. Снова отца никто не брал на работу, все боялись. Семья большая, бабушка с нами жила, мама, нас пять ртов. Положение было аховое. И Петр Михайлович втихаря взял папу на работу — управляющим первого отделения в Найфельд. 

Много раз в жизни Клименков приходил на помощь Пеллеру. И даже когда тот был в фаворе. Я помню, когда надо было убирать силос или сенаж, а техники не хватало, Клименков мог ее прислать, у себя оторвать, но прислать. Если Пеллеру нужно было выговориться, то он ехал к Клименкову в Найфельд. И все, о чем они говорили, оставалось между ними.

А вскоре в колхозе «Заветы Ильича» в очередной раз меняли председателя. Мой друг Борис Рак рассказывал, что выборное собрание шло три дня. Райком каждый раз привозил своих кандидатов, но крестьяне отказывались и требовали вернуть им Пеллера. И что им только ни сулили, и кто к ним ни приезжал — подавай им Пеллера и все! И Черный сдался: «Давайте этого Пеллера в Валдгейм».

Когда отца «воскресили» из небытия, он при нас как-то сказал Клименкову: «Там меня и похоронят». Он знал, насколько это трудный кусок хлеба. Ведь это пригород. Народ был избалован уже тогда, да и рынок близко. Колхоз был в упадке, и люди в нем ничего не зарабатывали. Интереса не было им на колхоз работать. Очень трудно там было. Отец много сил и здоровья оставил в Валдгейме.

Помню, как я везла его умирать в Хабаровск. Он был в пиджаке со Звездой Героя, в тапочках, — ноги были распухшие. Нас здесь посадили в вертолет, а там встретила «скорая помощь». Его должны были положить в госпиталь, а он не хотел быть без мамы. И тогда папа попросил водителя завернуть к крайкому. Он решил пройти к Черному на прием. Милиционер нас не пускал. Я стала возмущаться. Мой громкий голос услышал один из аппаратчиков, узнал нас и помог подняться в приемную. Пеллера тут же провели к первому секретарю крайкома. Дверь не закрыли, и все, кто был в приемной, наблюдал за встречей этих двух сильных людей. И все плакали. Папа зашел и сказал: «Алексей Клементьевич, я зашел с тобой проститься. Я приехал умирать. Мы с тобой по-всякому жизнь прожили, но делали одно дело». Тот начал его успокаивать, обнадеживать. «Нет, Алексей Клементьевич, я знаю». Папа попросил положить его в краевую больницу, чтобы мама до последнего могла быть с ним. Конечно, все сделали, как он хотел.

Несколько лет назад мне попала в руки книга воспоминаний бывшего первого секретаря крайкома. Там много теплых слов сказано о моем отце.

Родные не умирают…

— Любил ли отец дни рождения? Он был к ним равнодушен, поскольку недополучил ласки в детстве, так что он не любил подарки и не придавал им значения.

У меня старшая дочь родилась 6 сентября. И только тогда я узнала про папин день рождения. И почему я это узнала? Был в гостях у нас папин брат из Одессы дядя Женя. Он меня отвез в роддом и сказал: «Родишь, вместе будете праздновать с папой день рождения». Представляете, в каком возрасте — мне было почти 19 лет, я узнала, что день рождения у папы 6 сентября? Кажется, он и сам это не помнил.

В чем мы с ним сходились — я и отец — мы любили читать. Лучшим подарком для него было то, когда я дарила ему что-то такое, что он еще не читал. После его смерти осталась прекрасная библиотека. Когда уезжала из Валдгейма в город, я ее подарила сельской библиотеке.

Мы со старшей сестрой Раей часто размышляем, как бы отец отнесся к тому, как мы прожили отрезок жизни без него. Мы уже привыкли жить, соизмеряя, что сказал бы отец по тому или иному поводу. И недавно пришли к выводу, что, наверное, он бы нами гордился, потому что мы свою трудовую жизнь прожили честно. Рая работает старшей медсестрой в детском доме для детей-инвалидов в Валдгейме. У нее тяжелейшая работа. Она свое дело делает на совесть. У нас хорошие семьи. Мы вырастили хороших детей. Мы состоялись и как специалисты, и как люди, как матери. Я думаю, он был бы нами доволен.

Другой вопрос, как бы он отнесся к современной жизни? Не думаю, что он бы все осудил. Сейчас модно все осуждать. Когда я вспоминаю отца, передо мной предстает образ спеленутого великана. Он был очень умным и предприимчивым человеком. И если бы не был связан по рукам и ногам, как много он бы мог сделать! 

Та экономическая свобода, которая сегодня есть, она бы ему понравилась. Но вот отношение современное к людям, к людям труда, в первую очередь, нашло бы глубокое возмущение. И  что современная власть сделала с тем, что было создано  при советской власти, с этим колхозом? Мне кажется, он встал бы, посмотрел на то, что осталось от «Заветов Ильича», и снова умер. Понимаете, вся его жизнь была вложена туда. Семья была на втором плане. Именно работа была тем, для чего он жил. 

Нам, его детям и внукам, очень приятно, что область вспомнила о столетии Пеллера. Была недавно в Израиле в отпуске и рассказала родственникам, что в Биробиджане собираются широко отметить юбилей папы. Они за это признательны. В Еврейской автономной области не так много людей такой величины, и забывать о них было бы неправильно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

семнадцать + 6 =