Биро-Биджан

Биро-Биджан - Кореец, обрабатывающий табак

Кореец, обрабатывающий табак

(Продолжение. Начало в №20)

Биро-Биджан

Тихонькая –Бирофельд

… Лейбкэ шел рядом с лошадьми, крупный, широкоплечий, в длинных штанах «галифе», осторожно ступая босыми ногами по неровной земле. Штрипка от одной штанины оторвалась и тянулась за ним, выписывая на дороге причудливые каракули и мешая ему идти. Лейбкэ наклонился, чтобы оторвать ее совсем, и задержался, пока наша повозка не догнала его телегу. Он шел, оглядываясь по сторонам. Внезапно повернул глуповатое, наивное юношеское лицо и сказал:

– Подумайте только, что такое природа. У-ух! Чтобы разобраться в этом, не нужно кино, не нужно цирка и даже лучшего театра. Надо только выйти в поле, смотреть и слушать. И все, и больше ничего не делать…

– Вот видите, – перебил его Авром, – больше ничего его не интересует, только кино и театры. Вот так и мои. Вот понадейся на них.

– Ты смотри, как человек завелся! К нему по-хорошему, а он брыкается… Э, стойте к черту. Тпру-у… Разогнались как… – И Лейбкэ стал догонять телегу, переступая своими длинными босыми ногами. Мы ехали за ним… На подъеме лошади выгибались, делая вид, что спешат, но шли медленно. Скоро мы совсем остановились. Ведь это «двадцать вторая верста»…

На «двадцать второй версте» поселился смешанный коллектив. Пиня роменский доказывает, что рыжим людям тут жить нельзя. Вот он, например, – рыжий. А лес близко. Как только он заходит в лес, так сразу на него нападают комары и мошка и съедают его живьем.

Нет, таки правда. Вот интересно: Лемех златопольский – тот паршивый жестянщик – ходит по лесу больше, чем Пиня. Да еще и работает всегда без сорочки. И черт его не берет. Почешется, шлепнет себя несколько раз, и все. А Пине, который известен как лучший дамский парикмахер на весь Ромен и который с головы до ног застегнут на все пуговицы, –  просто же дышать не дают треклятые комары. Всего искусали. Шея, лицо, уши опухли. Нет, рыжему на «двадцать второй версте» жить нельзя…

Лежит Пиня в палатке, укрылся с головой дождевым плащом и ни с кем не хочет разговаривать: прячется от комаров. Если вам надо что-то узнать, то идите вон туда, в лес. Там парни пилят деревья. Вывозят лес на бараки, на дома и на баню. Он может только сказать, что тут построят баню. Тут-таки совсем неплохая делянка. Если хотите, можно пойти у тех спросить.

Но мы ни у кого ничего не можем спрашивать. Нет времени. Можем только немного отдохнуть, напоить лошадей и ехать дальше.

– Наших чистокровных киргизов и забайкальских орлов можно хоть сейчас напоить. Но надо сразу же ехать, чтобы они согрелись, – объясняет Лейбкэ.

… Сзади подъезжает целая вереница телег. Они нас догнали. Дорога пока ровная. Вокруг густой дремучий лес, а в нем каких только деревьев нет. То тут, то там видны большие выгоревшие участки. Кое-где все еще тлеют обгоревшие пни или ветки. Возле самой дороги возвышается огромное дерево, оно обгорело сверху и выгнулось, как мифическая рогатая тварь. Время от времени оно вспыхивает и продолжает дымиться…

Часто попадаются речки, ручьи, широкие лужи. Здесь они прикрыты мостками, но дальше к опытному полю еще не все мостки налажены. Там нужно ехать осторожно. Нужно сделать большой крюк, чтобы объехать болото. Лейбкэ морщит свое широкое лицо и говорит, что он не должен держать это все в голове. Он не должен нести ни за кого ответственность. Никто не имеет права ему указывать и все такое.

– Но, но! А ну давай! Сильней! Вот так, ну!.. А черти бы вас взяли!.. Вот вам. Нате. Кости бы вам переломало… Сгорели бы вы вместе с Биро-Биджаном… Вот вам еще. Еще… Теперь стойте. Так я хоть буду знать, почему…

Кони напрягаются, выгибают шеи, поводят ноздрями, перебирают ногами, но остаются на том же месте. И за это Лейбкэ не имеет к ним претензий: он отстегал их, а они назло не хотят идти…

Стоит Лейбкэ босой в грязи и просит, чтобы ему помогли.

– Ага, а я что говорил? Не надо было сюдой ехать. Поехал сюдой, сиди теперь хоть пять часов, – подтрунивает над Лейбкэ молодой менский парень в стертых хромовых сапогах.

– Пошел ты, спекулянтик. Продай свой мешок. Иди на биржу. А то я тебя подальше пошлю…

– А ты – паршивый каретник! Лошадиный погонщик!

Лейбкэ медленно поворачивается, и вместе с ним поворачиваются широкие крылья его галифе.

– Давай иди отсюда. Больше я ничего не скажу. Все.

Авром-шапочник терпеть не может таких штук. Он соскакивает с телеги. Его густые брови надвигаются на запавшие глаза.

– Это что за разговоры такие? Прежде всего надо воз из грязи вытянуть, а потом уж будете благословлять парня, чтоб не фокусничал так.

– Эй, мужики! Сюда! А ну, все сюда… Ты, выскребыш ленинградский, чего это ты оделся, как телегент. А ну, иди, подставляй голую спину.

Лошади повеселели, имея возможность доказать, что они не виноваты. Скоро телега тронулась с места, а парни не давали ей увязнуть, пытались нащупать твердую почву, чтобы поставить ноги и вытянуть телегу.

– Вот хорошо, когда все вместе за дело берутся. Из самой глубокой грязи можно вытянуть – Авром-шапочник это уже давно говорил…

… Теперь все снова идут низиной. Отставшие телеги с пчелами уже догнали. Время от времени кто-нибудь бегает напиться холодной воды из свежих родников, которые встречаются по дороге, а телеги идут сами. Дорога снова ровная, накатанная.

– Эй, а ты чего встал как вкопанный?

Это остановился первый возница, а за ним все остальные. Ай, интересно же посмотреть, как охотник диких уток стреляет.

– Бах! – Не попал. – Трах! – Не попал. – Бах! – Кажется, тоже не попал. Нет, высокая трава шевелится, шелестит, раздвигается. Это бежит собака, ищет, нюхает, шныряет и снова бежит назад.

– Молодец, Бобик! Золотая собака! Кулика несет. Нет, дикая утка у него в зубах.

Все возницы окружают охотника и его собаку. Все жадно слушают.

О, тут много дичи. Если специально заниматься охотой, можно хорошо прожить. Во всех тех речках, которые мы проехали, водится много рыбы. Тут двадцать восемь сортов всякой рыбы. От малюсенькой рыбки до огромных рыб.

Бореху, рыбаку из Терновки, это очень нравится. На черта ему земля. Хоть и красивая эта местность, вот, например, тут: лес похож на большой барский сад на Украине. Эти маленькие, низенькие березки с опрятной белой корой как будто выбелены заботливыми хозяйскими руками. Да и так, вообще… Ему, Бореху, человеку, который повидал разные речки с разной в них рыбой, ему весь этот край не кажется чужим.

Он думает, что надо было бы этот край назвать не «Дальний Восток», а «Близкий Восток»…

И Борех, уже пожилой человек, отворачивает свое изможденное лицо, чтобы его не видели. Он стыдится. Может, он сказал глупость? Да где он только не был, а стыдится глупости. И всегда, когда Бореху приходится высказывать какую-то мысль, он думает, что это глупость; тогда он отворачивает лицо и смущается.

Но нет, это совсем не глупость. Мошко тоже так думает. Тут так роскошно, так хорошо, что если бы у него было время, он бы сел и запечатлел на бумаге все красоты Биро-Биджана и разослал бы это по всем журналам и по всем газетам. Но нет у него времени, у Мошко. Надо же зарабатывать. Вот сейчас он везет кузню. Первую кузню в первую еврейскую республику.

– Ну, парни, хватит. Не шумите. Лошади немного отдышались, надо бы привести их в порядок. Вон там уже видно дома на Бирском опытном поле. Финкельштейн, агроном, как увидит их таких мокрых, то поднимет такой шум, что…

И точно. Вон там, слева, виднеются несколько светлых пятен, которые дальше превращаются в четырехугольники. Вон уже видно жестяные крыши, видно даже, что жесть оцинкованная и гофрированная. Это та самая жесть, которой покрыты почти все дома в этом крае. Та самая жесть, которую еще немцы привозили сюда на больших пароходах, чтобы строиться здесь, добывать и вывозить отсюда всякие богатства.

… Вот мы и переезжаем последний большой мост. Его еще до- страивают. Телеги идут тут медленно. Справа от дороги менские «икоровцы» сражаются с шестью лошадьми, чтобы те лучше тянули плуг. Над распаханной землей склонились девчата, сажают картошку. Вдоль дороги навален шафранный кедрач – материал для большого дома.

Слева роются в земле ловкие парни из рогачевской коммуны. Время от времени нам загораживают дорогу телеги с длинными колодами. Лейбкэ, который идет впереди нашего «эшелона», ругается с возницами  по этому поводу.

Последний поворот. Здесь стоит палатка, приютившая корейских работяг, которые помогают строить дорогу, копать колодцы. Уже хорошо видны все строения, большой двор, двое ворот, которые никогда не отдыхают: тот заезжает, этот выезжает.

Мы заезжаем во двор. На улице уже темно. Тут стоит страшный шум. Я не успеваю оглядеться. Нас обступают знакомые и незнакомые и начинают расспрашивать.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *