Биро-Биджан

Биро-Биджан - Типичный еврейский переселенец

Фотоальбом «The Hope and the illusion». 

Типичный еврейский переселенец

(Продолжение. Начало в №20)

Биро-Биджан

II

Из дома

… Итак, не с Тихонькой и даже не со станции «Бира» начинается Биро-Биджан. Начинается Биро-Биджан значительно раньше. Для кого в Иркутске, для кого в Новосибирске, Пензе, а для многих и вовсе с первой станции от их местечка.

Хаим Пустыльник из Теплика хотел начать путешествие по Биро-Биджану еще из самого Теплика. Однако все по ветру пошло. Лавочку, – если бы он ее распродал по частям на ярмарках, дала бы ему прибыли двадцать шесть рублей, а может, и больше, – он теперь спустил на круг за двадцать четыре «шмарбованца». Потому, когда ты уже не «нэпман», а «рабоче-крестьянский класс» – то хватит спекулировать.

Вот так Хаим положил конец и «бумаге» (патенту – примеч. авт.) и квартире. Баста. Второй раз стать Пустельником он не может. Так что теперь, сидя на подводе, мог бы он рвануть в Биро-Биджан, вот где он стал бы «хозяином, и все». Но ему другие пассажиры на подводе мешают. Повторяют Хаиму «еще тысячу миллионов раз»: Т е п л и к. Наказывают и приказывают, чтобы про Теплик не забыл; чтобы сразу же обо всем написал в Теплик и чтобы позаботился как можно быстрей их из Теплика вытащить. В аккурат, как будто Хаим с кривым глазом, на которого до сих пор никто в местечке и внимания не обращал, теперь за старшего.

Да вот еще не слава богу: всю дорогу кажется, что Лея, его ж таки Лея, хочет ему что-то сказать. Он не понимает – или она велит ему быстрее ехать, или вернуться. Но отчего-то так ноет сердце. И мысли отчего-то разбегаются… Вот уже Файвиша Рыжего кузница. Уже последний дом. Там не хватает нескольких черепиц на крыше, и стропила прогнулись. А он, Файвиш Рыжий, стоит, как болван, подняв молот, и цепенеет, как болван, стоит он и цепенеет…

А потом дорога до станции. Вокруг – свои, крестьяне. Как всегда, пашут они и сеют. А по  дороге встречаются знакомые мужики, буднично приветствуют «здоров!» да и проходят себе мимо. Грубые головы у этих дядек, набиты мамалыгой. Они, наверное, гадают, что это Хаим Пустыльник едет на ярмарку? Но ни слова, ни единого словечка они не знают про Биро-Биджан.

А позже глядит Хаим в окна вагона – повсюду знакомые поля, деревья, села. Они не дают покоя. Не дают, как следует, помечтать про Биро-Биджан.

И всю дорогу аж до Харькова болтаются мысли, как пересохшие подошвы в неполном сундуке. Вот кричат на всех углах: «Пионеры, пионеры». И не стыдно из взрослых людей, из родителей – делать пионеров? Кричат, что им, переселенцам, дают возможность достойно жить и будто бы им «завидуют». Да, завидуют. Но когда завидуют, то и кусок не лезет в горло, даже в первоклассном буфете в Знаменке…

Чуть легче голове становится только за Харьковом. Сам вагон с новыми пассажирами в нем заставляет попрощаться со всем старым, требует удобней распожиться, устроиться на время долгого путешествия и поразмыслить, куда и зачем ты едешь. Конечно, эти шесть полок занял Хаим для тепличан. А как же? Такое время – надо смотреть, чтобы все было на подхвате.

А ну, ребята, поднимайте полку; постелимся по-царски, породнимся. Эге, сапоги снять. Сколько ж ночей не разувались? Да на них пыль еще украинская. Эх, Украина!.. Пыль еще тамошняя на сапогах… Да… ну…

– Хорошо-то как. Можно освободить пальцы, почесаться. А портянки врезались как…

– Надо позаботиться, чтобы у нас в Биро-Биджане, – моргает одним глазом Хаим, – чтобы все ходили босиком – это там надо обязательно завести.

Янкель Ливерантов свешивает с верхней полки босые ноги и смеется:

– Ему уже не терпится. Уже это его Бибеджан. Подожди еще. А ну как муха с килограмм весом прилетит, откусит кусок ноги да и полетит себе. Ай, как схватитесь  вы, как запричитаете: «Вэй, мама, нет мне счастья».

Но никто не смеется его шуткам. Тогда Янкель, не переставая улыбаться, подбирает ноги и снова ложится…

Теперь вспомнил что-то Борех Шкраб.

С самого начала он сердит на весь этот тарарам. Едет только потому, что все в Теплике кричали, что он, Борех, не бросит свой завод зельтерской воды и не пустится в такие далекие края – вот он им и доказал, что Борех Шкраб – это Борех Шкраб и его слово – это таки слово.

– Смех смехом, а к нам один из Умани приезжал и рассказывал, что в газетах пишут: будто в Бербеджане комары весом по семьдесят пять кило, и если несколько таких прицепятся к коню, то он и пустой плуг не сдвинет.

Но Борех Шкраб не мальчик. Он этим небылицам, бобэ-майсэс всяким не верит. Они его не остановят. Раз уж он дал слово, то едет. Янкель Ливерантов опять спускает босые ноги и улыбается. Ша, у него есть мысль. Он начинает задавать вопросы и сам же на них отвечать: «Там кони нужны?» – «Ого, много коней нужно». Раз так, то Янкель велит дать ему полный карман денег и он лучших коней закупит.

Да на черта вся эта болтовня, если ничего не известно наверняка? Лучше молчать и ждать. А там видно будет.

– Эх-хе-хе, дорогие мои! У вас только глупости в голове. Все равно здешние мысли там ничем не помогут. Там что-то совсем другое. Там…  Хаим Пустыльник хотел было обрисовать, «как оно там». Но вспомнил, что сам он тоже ничего толком не знает.

Зачем же говорить о тех вещах, которые плохо знаешь? Однажды он уже попал в переплет. Это было в Шаббат. Хаим рассказывал в компании, как он что-то видел на ярмарке. Ладно так плел, но к середине рассказа запутался совсем. И тут же нашелся один остряк:

– Глухой слышал, как слепой видел, как безногий бежал к бездетной на родины…

Все со смеху повалились. А Хаим покраснел как рак, и слепой глаз его начал ужасно свербить и слезиться.

Так зачем ему теперь то же самое? Он хорошо знает, что Биро-Биджан – это что-то другое. Здесь из окна он видит совсем другой пейзаж, другие земли, другие домики и других людей. А там, в Биро-Биджане… Посмотрим…

– Симха, что скажешь?

Симха ничего не говорит… Он уже попадал в переделки. Был и на коне и под конем. Поэтому у него и нос приплюснутый и синий. Больших тумаков довелось ему поймать в своей жизни. И даже в последнее время, когда он работал на мельнице и был членом ячейки, не ахти как счастлив был. И Бейля его горюет… И парней своих шестерых нужно еще до ума довести. Да и вообще…

…Симха поднялся и начал искать котомку с продуктами.

– Ищешь продукты? Это дело! Уже легче на сердце.

Переселенцы принялись вынимать харчи из торб – кто крутое яйцо, кто кусок курятины, кто черствый калач.

– Моя Песя надавала яиц на всю дорогу.

– А моя наготовила мне толченую рыбу. Я очень люблю толченую рыбу, вот она мне и наготовила.

Минуту еще говорят о делах, и гэнуг, хватит. Молчат и смачно жуют. А когда группа переселенцев молчит, то в вагоне становится тихо. Можно и еще кого-нибудь послушать.

Вот на лавке за стеной едут татары домой с Донбасса. Один рассказывает, как отрубил себе палец в 1915 году, когда работал на оборону. Все осматривают обрубок и говорят татарину, что он молодец.

Немного дальше пожилой татарин ссорится с дамой из-за курения. Он говорит ей, что не «кунтурно» запрещать мужчине курить. Вот в Европе все «французки» курят наравне с мужчинами. Дама ничего не отвечает. Она пристально рассматривает свои чулки, не порвались ли где, потом поднимает голову и проводит языком по зубам…

Потом становится совсем тихо. Все ложатся на полки. Хаим Теплицкий моргает и что-то подсчитывает. В обеих половинах вагона тускло светят две свечки…

Взошла большая круглая луна и побежала за вагоном. Она забегала то с одной, то с другой стороны, заглядывала во все окна и показывала неизвестные земли, чужие дома, широкие прогалины блестящего снега. Ну, а что может быть ярче, чем блестящий снег под луной? И в то же время все такое смазанное, притаенное. Не видно ничего. Ну, ничегошеньки же не видно.

А как же хочется знать теперь, вот прямо сейчас, что там делается. Ох, как хочется…

А когда какой-нибудь заспанный пассажир открывает двери в тамбур, тут же врывается перестук колес по крепким рельсам.

– Би-ро-би-джан, Би-ро-би-джан…

Тогда просыпаются тепличане и с замиранием сердца приговаривают:

– Эх, будет там… Э-эх, будет там…

В воскресенье в 7 часов 10 минут прибываем в Пензу. Сегодня поездов больше нет. Я гуляю вместе с тепличанами по пензенским улицам… Пенза им не нравится: деревянные домишки, деревянные тротуары, болото по самые уши. Умань, говорят они,  куда лучше. Только и того, что каждая частная лавочка тут имеет табличку с надписью «частная торговля». Все лавки сегодня закрыты. На базаре только шерстяные платки.

Янкелю совсем не нравятся пензенские лошади. Вон у той, карой, «передние ноги ни к черту». Это признак того, что у нее слабая грудь. Эта кобыла слишком тяжелая, а этот жеребец слишком резвый… Лучшие лошади – только в теплицком сельсовете, хоть стоят они всего ничего – не больше 120 рублей.

Симха расспрашивает, какие мельницы работают в Пензе. Он усмехается, когда ему говорят, что он легко может «устроиться» на мельнице. Нет, боже упаси! Так он себе говорит. В Пензе он ни за что на свете не останется. Ведь он едет в Биро-Биджан. Зачем ему Пенза?

Хаим Пустыльник – никуда ни на шаг. Его ничего не интересует. Хоть что там будет – ему все равно. Ему бы только добраться до Биро-Биджана, тогда уж он будет знать, что делать.

– У нас в Биро-Биджане… видно будет, что делать, – говорит всем Хаим Пустыльник.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *