Биро-Биджан

Биро-Биджан - Маня Бурунштейн - пионерка ИКОРа

Маня Бурунштейн - пионерка ИКОРа

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в № 20)

Биро-Биджан

У прилучан на Бомбе

– Хочешь, чтобы комары тебя всего искусали?

– Меня они не кусают. Комары кусают только «элементов», которые стоят и злятся и из-за каждого укуса готовы расплакаться и чесаться, пока кровь не потечет. Вот когда комар садится на Митника, он его потихоньку шлепнет, убьет и все.

– Ты же совсем «слепая кишка». Как же ты можешь уследить за комаром?

О, Фейга отозвалась. До всего ей дело.

– Спрашивали тебя? Ты б еще расплакалась и зашлась бы в «истерическом припадке», как барышня.

Ну, если так, то уж, безусловно, нужно заканчивать на сегодня работу. От ссор добра не будет.

Но Митник с такой «постановкой вопроса» не согласен. Разве это новость – ссориться? Все так разнервничались, что за каждую мелочь готовы проглотить друг друга. Ничего бы не сделалось Бейнфесту, если бы он загодя отправил сюда маски от комаров, чтобы мы не тратили лишних сил.

Но Митник не прав: Куперман, председатель коммуны, ему это потом объяснит. Потому как для того, чтобы судить другого, надо принять во внимание все условия и обстоятельства. А Митник, хоть и партиец, не хочет этого делать и просто говорит: Бейнфест виноват. Критиковать легко. А Куперман этого очень, очень не любит.

Теперь уже никому не хочется работать. Все почувствовали страшную усталость, и нет даже сил распрячь коней и собрать инструмент. Вот если бы можно было прямо тут, на этом месте, лечь отдохнуть и заснуть. Как не хочется никуда идти отсюда. Вот тут остаться и не бояться никаких насекомых. Чтобы не надо было шлепать себя по лицу, по шее. Как же это было бы хорошо. Просто чудесно…

Когда же это будет?!

***

… Домой я шел вместе со «злой» Фейгой. Она отвернулась от меня, чтобы я не видел, какая она заплаканная.

– Вы, наверное, поедете домой?

– Кто? Я?!

Фейга совсем повернулась и ускорила шаг. Она время от времени наклонялась прогнать с чулка комара или загрубелыми руками прогоняла его с покусанной шеи. Я видел, что ей тяжело нести посуду к палатке. Я догнал ее и хотел помочь. Но она внезапно остановилась, глянула на меня злыми заплаканными глазами и с нескрываемой злостью выкрикнула:

– Мне говорили, что вы лавочник. У вас таки осталась поганая душонка лавочника. Вы не знаете, что такое работа! Вы не чувствуете вкуса в работе!

Молча мы донесли вещи до палатки. Тут только она посмотрела на меня, улыбнулась и взяла за руку.

– Я хотела вас просить, чтобы вы пошли со мной. Я что-то должна вам показать.

Я пошел с ней. Она все отгоняла от себя комаров. Солнце уже спряталось за Бомбой, но на улице еще было светло. На вершине сопки багряно пламенели кудрявые пятна леса. Закат был ярко-красный. Я разглядел светлый гребешок в темных подстриженных волосах Фейги. Возле распаханного участка земли она остановилась.

Вот что она хотела мне показать:

Эти две десятины, которые заняли у крестьянина, уже обработаны. Ну вот, на них посеяны овощи. Вот только посмотрите: на этой грядке аж до самого края посажена картошка. Там баклажаны. Посредине свекла. А тот кусок, туда вниз, они оставляют. Соседка обещала дать капустной рассады. Вообще, они хотят засеять украинский огород; посмотрят, что уродится. Даже табак для парней посадят, если достанут рассаду. Ну а про лук, чеснок, редьку нечего и говорить. Это же еврейские лакомства.

Серьезно: каждый раз, когда она, Фейга, проходит мимо, ей кажется, что все прорастает уже, и она вместе со всем этим растет. Это, может, сентиментально, но душа радуется, когда она смотрит на эти две десятины засеянной земли. Клещами ее не оторвешь отсюда. Эта земля уже стоит крови, на ней уже работали-вкалывали. Как же можно это все бросить и уехать? Куда? Зачем?

– Простите меня, я сказал большую глупость…

Под конец Фейга разговаривала совсем спокойно. Она меня просто хотела понять. Теперь она видит, что я не хотел ее обидеть. Она крепко стиснула мою руку и повела. Время от времени она наклонялась и гладила грядки так нежно, как будто боялась, что они рассыплются…

На улице уже было совсем темно. Только на западном горизонте и осталась широкая полоса света. Я мог разглядеть Фейгины пытливые глаза: хорошо ли она мне разъяснила? Хорошо ли я понял, что такое работа? Знаю ли я, что ей больше некуда ехать. Понимаю ли я, что она должна привезти сюда мать с двумя братьями, если хочет их спасти?

Когда мы вернулись, уже была полночь. Гребешка в ее волосах мне уже не было видно. Я только чувствовал на своей руке теплую упругую ладонь. Загрубевшую, но упругую и теплую. Вдруг она повернулась ко мне и заглянула прямо в глаза.

– Да. Одно еще я забыла вам сказать. Я никогда не знала, что у лошадей есть глаза. То есть, что у них глаза есть, это я знаю, а вот что у них такие красивые глаза, этого я никогда не знала. И я никогда не поверила бы, если не видела своими собственными… – ну, пусть будет – плохими глазами.

Вот у них, у прилучан, есть лошадь, высокая, рыже-пегая кобыла. Таким глазам, как у нее, позавидовали бы лучшие девушки. Они большие и синие, как море. Белки такие ясные-ясные, большие. И даже ресницы у нее длинные, как косы, и совсем белые. Ну, кто бы поверил, что у лошади могут быть белые длинные красивые ресницы. Никто. А у прилучан есть такая.

Интересно, как она моргает глазами. У нее очень красивые белые губы. Вот она так шевельнет губами и моргнет глазами; шевельнет губами и моргнет глазами. А стройная она какая! Вот уж есть на что посмотреть. Фейга ее мне завтра покажет.

Один только недостаток у нее есть (если это можно назвать недостатком): она не дает себя запрягать и всегда гуляет с плохим «парнем». Она его нашла у «глуховцев». «Тот» в своей коммуне не дает себя запрягать и всегда бегает за нею. Ну, так он маленький никудышный жеребчик. А она же такая «красавица», а водится с ним… фу…

Фейга глуповато и кокетливо улыбнулась, повернулась и пошла дальше. Я пошел за ней. На улице уже совсем темно. Раньше мы видели издалека костер. В этот костер, очевидно, все время подкидывали дрова, потому что он очень дымил. Подойдя поближе, мы увидели возле него измученных грязных коммунаров. Некоторые сидя дремали. Некоторые смотрели, как сгорают на лету комары и слушали нотации главы коммуны.

– Ко всему надо подходить по-марксистски: если Бейнфест еще не прислал маски, – значит, что нельзя было послать. А что уздечки рвутся, то это значит, что кожа плохая. А что кони брыкаются, то это потому, что они еще дикие. Остается одно – объездить их. Ни Бейнфест, ни поставщик Локшин в этом не виноваты. Да это все пустое. Но не это важно…

Куперман наклонился, выхватил головешку и начал ее крутить:

– А, в пекло! Сдохли бы вы! Мы вас отсюда выгоним. В Александровке, пять верст отсюда, ни одного комарика нет – крестьяне говорят – ни одной мошки нет. Мы вас тоже выгоним.

Все вокруг костра следили глазами за головешкой, как она крутится в воздухе, описывает огненные круги, слушали отрывистые слова Купермана и думали, что это кручение головешки и есть то самое «важное».

– Нет, не это важно. Вот что: Слуцкий занедужил.

Я подхватился:

– Где он лежит?

– Он не лежит. Он стоит. К телеге привязанный стоит.

– Как?

– Да так…

– Ага, вы не понимаете. Вы думаете, Слуцкий – человек. Помилуй боже, этот «Слуцкий» – конь. У прилучан есть «Слуцкий», «Айзман», «Бергер». Это кони с именами тех, кто первый научил их ходить в упряжи.

Теперь весело. Каждый вспоминает свою шутку. Все смеются, аж заходятся. Потом зовут к столу, который стоит на улице, сбитый из неструганых досок. Ужин вкусный, очень вкусный: селедка, рисовая каша, чай. Все очень голодные.

Потом все расходятся спать. Привилегированные (девушки и ослабленные) забираются в палатку. Остальные – кто на телегу, кто на стол, кто на кучу соломы на земле. Возле костра уже никого нет. Головешки догорают, и становится темно. Комары подлетают и падают мертвыми. Комаров становится меньше. Немного погодя тут совсем не должно быть комаров.

Здесь Прилукская коммуна будет жить.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *