Биро-Биджан

Биро-Биджан

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в №20)

Биро-Биджан

Хижина  в тайге

Вчера я отправился пешим ходом  из Бабстово в Лазарево.

От Бабстово до Лазарево – сорок верст. Я заблудился, а вдобавок к тому начался дождь. Такой дождь, что я чуть не раскис. Об этом я расскажу когда-нибудь в другой раз. Об этом дожде должны все знать. Но мне было все равно.

Сегодня я шел из Лазарево в Бирофельд. Идти надо 24 версты. Дорога мне хорошо знакома: этой дорогой я ходил несколько раз. Сегодня дорога такая, как из Балты в Одессу. Но мне она надоела.

Я думал, что мне никогда не надоест смотреть на горы, но когда они повсюду – они надоедают. Вот стоите вы тут – а вокруг, по большому радиусу, горные гряды. Проходите дальше – снова вокруг по большому радиусу горы.

И все эти горы окутаны дымкой. Такой еле заметной сине-фиалковой дымкой, которая развеивается и становится прозрачней, а иногда густеет.

Ага, и еще.

Горы могут так плотно сдвинуться, так притиснуться одна к другой, что только вершины, слегка скругленные вершины, остаются раздельными, а тела срастаются вместе.

А кое-где могут горы отодвинуться одна от другой, как будто кто-то намеренно принес кто знает откуда песку и, играя, насыпал тут высокую остроконечную гору; немного поодаль – еще одну высокую остроконечную; и дальше – еще. Горы чуть соприкасаются подножиями.

И еще.

Кисея эта – дымка – может быть такой густой и блестеть, как нефть, а может быть такой, как мутный осадок.

И сколько еще тех «еще»!..

Но мне уже все надоело. В остальном я до сих пор не пойму, что кроется там, в тех ущельях, междугорьях, горных проходах. Я до сих пор не пойму, что скрывает за собою та таинственная изменчивая дымка.

Лучше и не смотреть туда и идти своей дорогой. Особенно тогда, когда времечко такое теплое и сухое, пахнет лесом и лугами. Но тут мне пришлось сворачивать на пахотную делянку: село Красивое стоит версты за две, за три от времянки (большака). Вот туда мне и надо.

Я давно и твердо знаю, что слева есть только одна дорога. И эта дорога ведет прямиком в Красивое. Слева я увидел следы колес и ног. Это, наверное, и есть та дорога. Я сворачиваю на эту дорогу и уверен, что направляюсь в Красивое.

Позднее, версты через две, следов от колес и ног стало меньше, а потом они и вовсе исчезли.

Тем не менее я шел дальше. Я уже когда-то бывал на этом месте. Мне даже показалось, что все это я уже видел. Вот и пригорок небольшой, покрытый белокорыми березками. Это новая поросль в том месте, где когда-то сгорел лес. Вон там, справа, на пригорке горельник. А вон там стоит высокая березка с такой скрученной веткой, что вместе со стволом образует огромную цифру 4.

Ага, и правда, все как и тогда, когда я был тут раньше.

Но я шел дальше и не замечал никаких признаков присутствия человека, не чувствовал запаха дыма, не слышал звуков, гомона, которые свидетельствовали бы о том, что где-то тут живут переселенцы.

Внезапно кровь ударила мне в голову и как будто зажгла в ней жуткую мысль: «Что же будет, если я заблудился! Хорошенькое дело – блуждать в тайге».

Ноги у меня подкосились, в глазах потемнело… Почему-то вспомнился Шимон прилукский – как он выставляет свои желтые редкие зубы и хохочет.

Вот недавно рассказывал мне Шимон прилукский, что он сам как-то видел в лесу нескольких медведей.

– Как это так? Правда? Много медведей?

– Ого, в этом Биро-Биджане много есть медведей. Вот поехал я было на двадцать вторую версту  за дранкой. А с Бомбы – там, где сворачивают на большак – выскочил огромный медведь, а за ним все его дети, и девчонки, и мальчишки, да как погнались они за Шимоном…

– Как? Живые медведи? Гнались? Ну и ну!..

– Ты не перебивай! – обиделся Шимон.

Как начал Шимон погонять коней, как начал… А кони прижали уши да как припустили, аж земля комьями во все стороны. А Шимон только кнутом свистит. Кони мчат, аж искры сыплются, а Шимон погоняет и погоняет…

– Так что же, не догнали тебя медведи?

Шимон захохотал. Выставил желтые конские зубы и хохочет.

– Ух-гу-гу-ух! Га-га-га! Ну и дурак же твоего отца сын. Ты и правда поверил? Точно, как моя мать. Ей понарассказывали, что тут волков сила-сильная, а она и верит. Пишет мне вот: приезжай лучше живой домой. Вот и ты так. Ой, и дурак же ты!

И Шимон снова выставляет зубы и хохочет.

Вот теперь, в дикой тайге, под горой, вспомнил я Шимона, и мне правда показалось, будто что-то на горе шуршит.

– Ой, чтоб я так жил, то медведь. Вон и морда его большая и страшная. Вон тяжелые лапы. И ревет, таки правда, ревет.

Я побежал. Да со страху, наверное, побежал назад, потому, что теперь был лицом к тому месту, откуда пришел. Но все бежал изо всех сил. У меня уже ноги подкашивались, а я все бежал. Уже пробежал по дороге большое расстояние, только тогда остановился.

Отдохнув примерно час, двинулся дальше. Вдруг наткнулся на другую дорогу и засомневался: идти ею или не идти. Я взвесил все «за» и «против» и пошел. Но еще издали заметил, что дорога эта ведет в лес.

Ее, наверное, недавно тут проложили. Трава, которую притоптали кони, люди и колеса тяжелых телег, снова начала выпрямляться. А может, это выросла новая трава?

Тут земля и минуты не бывает голой. В ней столько соков, что она ими захлебывается. Ей не надо тяжело страдать, чтобы покрыть самую большую площадь на свете пышными разнообразными травами. Травы цветущие, высотой со взрослого человека, и травка маленького росточка стелятся тут нежным пушистым бархатом. Без всяких усилий и труда застилает себя земля широченными коврами травяными, нежных оттенков и цветов. Земля тут богата и щедра и полными пригоршнями рассыпает свои дары.

А вон там дальше – деревья. Деревья-кустики и деревья-великаны. Смесь грациозных кедров, по-праздничному убранных майских берез, столетних ветвистых дубов и вечнозеленых хвойных. Травы тут тоже не знают границ и препятствий. Они прорываются сквозь наваленный годами бурелом и хворост, стелятся и ползут на покореженные ветки, на сморщенную кору черных берез и скользят по стволам дубов. Травы растут и захватывают с каждым разом больше места между деревьями, на деревьях, возле деревьев…

Чтобы все вокруг было зеленым.

И вдруг среди этого совершенства растений, зелени, ростков – уродец: спиленное дерево. Деревья стоят, как идолы, и смотрят. Приглядываются. Удивляются. Такого они сроду не видели. Лес такого еще не знал. Дерево – всем известно – может сгореть от молнии. Может сгибаться от ветра, пока не сломается и не упадет. Но спилить дерево – этого лес не знал. Что было в лесу, когда деревья впервые за всю свою жизнь услышали железное шарканье пилы:

– Шру-шру-шру…

А потом без ветра, без бури:

– Трах!

Огромное грубое дерево падает и ломает собой еще несколько.

Правда – я завидую тем людям, которые впервые принесли сюда шум и звон пил и топоров, дыхание работы.

Свежесрубленный пень не чувствует обиды. Он красуется своей белой свежей верхушкой. Я люблю его. Я могу наклониться к нему, обнять его. Но руки мои коротки; ух, какой он толстенный. Вот я целую его. Как хорошо пахнет. Горячие укусы пилы уже остыли, но запахом свежей древесной крови еще веет от него; веет запахами работы. От этих запахов можно опьянеть, и одновременно они способны вывести из глубокого обморока, от самой тяжелой болезни вылечить.

Тут уже совсем нечего бояться. Погоди, тут можно сесть и отдохнуть. Не на пне – где там! Я не хочу его обижать. Я сяду возле него и обниму его.

Смотри: какая уйма фиалковых бабочек облепила комок конского навоза. Этот запах им неведом, незнаком. Обсели, сложили крылья, подняв их вверх, нюхают, пробуют, общими силами пытаются понять: что это за новинка такая в их владениях? Долго они так снуют, нюхают, пробуют. Дальше начинают разлетаться, не разобравшись в этом деле.

Я смотрю им вслед. Вижу, как они посылают бабочку еще раз понюхать. Бабочка возвращается к куче навоза, дальше снова летит с новыми известиями. Все с новым интересом возвращаются к куче навоза. Но я уже не хочу смотреть. Я иду колеей, которая осталась от телеги, сворачиваю по этому следу и выхожу на широкую «времянку».

Теперь я иду дальше. Снова дорога, а вокруг горы. Солнце печет, и туман вокруг вершин густеет и прячется в межгорье.

Мне жарко. Я устал. У меня нет сил нести на себе столько одежды. Может, раздеться? Связать вещи в узелок… А потом куда его девать?

Красивое я еще не нашел. До Бирофельда отсюда, наверно, далеко. Нечего и мечтать, я не доплетусь туда. Вот если бы мне кто встретился и показал дорогу. Я вовек не забыл бы этого. Я бы тогда до ночи еще пришел в село и ночевал под крышей.

Но я не встретил ни одной души. Сам я не вижу новых тропинок. Не у кого спросить. До ночи я в жилье не попаду. Где же я буду ночевать?

Я связал узелок, отдохнул немного и пошел дальше. Ну что ж, делать нечего: переночую тут, на обочине дороги. Если бы мне сейчас ружье; если бы я умел стрелять птиц; если бы я был охотником – застрелил бы птицу, одну из тех, что летают вон там, в воздухе (по голосу я опознаю, что это кулики – других птичек я не знаю; кулика тут мне показал один местный охотник). А потом, если бы у меня были спички, я бы разложил огонь и тут, возле речки, приготовил себе такой ужин… О, тогда уже я не был бы голодным.

Но я не охотник. Птиц не умею стрелять. Людей умею стрелять. Этому меня учили (врагов стрелять). Да и ружья у меня нет, и спичек нет. А одной водой, хоть она холодная и вкусная, нельзя наесться. Поэтому я голодный и уставший.

Но я не об этом хочу сегодня рассказать.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

10 + девять =