Биро-Биджан

Биро-Биджан

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в № 20)

Биро-Биджан

Фишка тоже едет

Еще тогда Йосель Нехбе стоял на рынке в окружении людей, у которых много свободного времени, и доказывал, что только теперь большевики поняли то, что Ленин им столько времени втолковывал. А он, Йосель, уже давным-давно это уразумел.

Приземистый, толстый, в крытом кожушке, стоит он в центре компании и притаптывает носком высокого юфтевого сапога талый снег, приминает его до тех пор, пока он не превращается в бурую жидкую кашицу. А когда под правым сапогом из снега получается маленькая лужица, Йосель поднимает голову и начинает изображать Бухарина: как тот испугался, когда Ленин, который всю жизнь прожил среди русских – вот как Йосель Нехбе, – когда Ленин крикнул:

– Товарищи, ничего не можем поделать. Надо иметь нации, и должен быть национализм!

– Что? – Бухарин аж схватился за свою торчащую бородку. – Товарищ Ленин, чтобы вы – да сказали такое!

– Да, да, – говорит ему Ленин, – так я велю, и так будет. Позже вы сами до этого додумаетесь.

Йосель крутится во все стороны. Показывает руками, ногами, мимикой, как говорил Ленин, как удивлялся Бухарин и как Ленин ему снова доказывал. Йосель пробует и глазам придать подобающее выражение, но левый глаз у него закрытый, слепой, а одним правым все показать не получается.

– Когда это было, Йосель? – спрашивает один из компании.

– Ого! Это было на самом большом конгрессе.

– И что же, послушались его?

Вот об этом Йосель и хочет рассказать. Пошли, значит, большевики, сидели-сидели, думали-думали и постановили: отдать евреям Биро-Биджан.

И хоть он сам, Йосель, может, туда и не поедет, но эта история интересна ему совсем с другой стороны.

– Так почему бы вам самому не поехать?

Ты смотри! Надо ж таки иметь голову, набитую опилками, чтобы этого не понимать! Что, разве ему приспичило, Йоселю? Он еще как-нибудь проживет и тут, в русской слободе. Он в прошлом году летом заработал плотницким делом несколько рублей на зиму. Но ей, его ведьме, Гинде Нехбенице – лихорадке (из-за нее его зовут Йосель «Нехбе» – «лихорадка»), стукнуло в голову открыть лавочку. Известное дело, финагент уже занес ее в реестр. И кто знает, как оно в этом году будет?..

… Йосель плюнул белой, как сметана, слюной, растер ее на растаявшем снегу, вышел из компании и поспешно подался домой, на край города, туда, где находится русская слободка. Все в этой компании знали, что завтра Гинда Нехбеница придет на базар битая, с синяками под глазами. А Йоселево лицо и руки будут ободраны и пощипаны.

… На какое-то время Йосель совсем исчез из города. А идти аж до русской слободки расспрашивать, что происходит у Нехбеников, никто не хотел. Йосель Нехбе был в местечке не из тех евреев, которыми интересуются. В конце концов – это безбожник, форменный кацап. Лишь изредка он приходил в синагогу, чтобы помолиться среди людей. Да и кто может сказать, знает ли он как следует молитвы? Нехбеница говорила когда-то, что он не отдал бы грязного ногтя Митрофана Тесли за десять благородных еврейских рук. Ну, таки есть у него голова на плечах? Кому он нужен, такой-то?

Но этот «форменный кацап» имел склонность читать еврейские газеты. И тогда он уже, понятное дело, не знал, что делать со своими кацапами. Тогда Йосель должен был забежать в местечко и в компании людей, у которых всегда есть свободное время, рассказать все газетные новости. Тут его слушали, раскрыв рты и уши. И удивлялись, что именно этот безбожник всегда говорит о национализме. Но пойти за город и посмотреть, что происходит у него дома, – этого никто не хотел.

… Когда демобилизовался из армии сын Йоселя, в доме снова начались драки. Больше всего Йоселю было обидно, что его солдат Нафтоле стал таким добросердечным и начал заступаться за сестру, за Басю. Смотри-ка: раньше так дрались, что житья из-за них не было. «Сынок» хотел  даже вырвать у сестры косы. «Видеть этого не могу, – кричал Нафтоле, – Бася – коротышка, а косы у нее такие длинные! То ли дело Фекла Митрофанова, соседская дочка – долговязая, а косички у нее коротенькие».

Теперь он совсем другой. «А что же? – кричит Нафтоле. – Человек должен иметь характер, и не лишь бы какой характер». Поэтому, мол, он хочет поехать в Биро-Биджан, устроиться там и потом Басю выписать, а родителей, – говорит Нафтоле, – хоть с моста да в воду.

Но что же делать, если Йосель не может его отпустить. У парня такие здоровые крепкие руки, что свет перевернет. Если бы имел их Йосель в прошлом году, они с Митрофаном сколотили бы денег. Вон, на сахароварне, так искали столяров, что глаза у «них» на лоб лезли. Притащили аж из Пензы русских, которые не стоят Нафтолевой пятки.

Но Нафтоле имеет материнское упрямство: она уперлась – открыть лавочку. А он уперся – поехать в Биро-Биджан! И точка.

… Йосель по этой причине всю весну и половину лета ходил как прибитый. Это был «сезон», и, можете себе представить, такая весна стоила других десяти весен, а заработать не заработал и ломаной копейки. Когда на мельнице понадобилось сделать пристройку, туда как сыпанули кацапчики – черт знает откуда, с «билетами» товарищества – да и заняли работу. Голова у Йоселя была совсем заморочена: он все время думал, где бы для себя что-нибудь заработать.

Гинда все чаще грызла мужа, чтобы дал денег на ее лавочку. А то придется, упаси боже, закрыть. Ее душа просто вянет, когда приходится покупателям одно и то же отвечать: «нет, нет». Йосель кормил ее пинками и затрещинами (правда, уже не так щедро, как когда-то), но денег не давал. Гинда была вынуждена отдать остатки товара оптом, закрыть лавочку, и все: больше об этом нет разговора…

… Йосель теперь принялся лупить младшего сына, Фишку, – что это он разгуливает до поздней ночи и заигрывает с Феклой. Худший из всех детей – этот Фишка. Вымахал дылда – больше отца с матерью, а делать ничего не хочет. Слоняется, этакий лоб, баклуши бьет и рассказывает побасенки, будто работу найти не может. Холера на его голову. Ничего, Йосель его, этого чурбана дубового, обтешет.

Но больше всего берет его зло на Басю. Эта вширь растет, как трава-лебеда. Скоро в калитку не войдет. И глаза у нее – как у соседской коровы. Что может позволить себе такая девушка? Платья на ней трещат. Холера бы вас всех придушила…

Вот так придирался ко всем Йосель и редко выходил из дома. Ему казалось, что мать, лихорадка эта, с дочкой, гладкой телкой, всегда шепчутся и что-то прячут от него. А когда он однажды поймал их вдвоем, то Бася стояла и пудрилась.

– Это что за холера! Уже и мазаться начала?

– А что же делать, если у меня над губой черные усики, как у «мужеского полу брунета», а брови – как у того попа? Что ж мне, и запудривать их нельзя? Разве могу я так выйти на люди?

– Но какой холеры всегда шушукаться?

– Кто шушукается? Никто не шушукается.

Чтобы отец никогда не спросил про своего ребенка – Гинда еще никогда не видела такого отца!

– Ой, отец! – вдруг вскрикнула Бася, повернула к нему широкое – как будто разрисованная блестящая тарелка – лицо и замахала грубыми руками перед его зрячим глазом… – Ой, папа, Нафтоле пишет, что там так интересно, так интересно! Страшно интересно. Он пишет, что сахаром меня засыплет. А …

Йосель внезапно оттолкнул ее и плюнул:

– Тьфу, холеры на вас нет! – и выбежал из дома. Но ушел недалеко. Сразу вернулся в дом и, нацелив на Басю слепой глаз, приложил палец к пересохшим губам:

– Тьфу, в пекло!.. Снова мажется… Что же он там пишет?

Бася замаячила перед его зрячим глазом своей блестящей размалеванной тарелкой и начала радостно махать руками.

– Он говорит, что выпишет меня отсюда. Первую он меня выпишет. Барышень там, пишет, очень мало. Там можно найти себе суженого в один миг. Ой, папа…

– Но что он  т а к о г о  пишет? – Йосель смотрел на Басю слепым глазом. – Т а к о г о   он ничего не пишет?

– А что же ему писать? Пишет, что на станции, где, наверное, делают бочки, –  в Бочкареве, ему и еще таким же солдатам хотели дать по 15 червонцев в месяц – часовыми чтобы они были, чтобы границу стерегли. А они отказались. Он хочет получше устроиться,  взять меня туда и найти мне жениха… А больше он ничего не пишет…

– Холера бы на вас на всех напала, – махнул загрубелою рукой Йосель и вышел.

… Что ни день – все мрачнее и подавленнее становился Йосель Нехбе. Лицо у него сделалось таким измученным, словно его маслом помазали, а сверху пылью присыпали. А голова на короткой шее как будто еще больше вдавилась в широкие крепкие плечи. Он все меньше присматривался к своему дому и домочадцам. На улицу, на «биржу» он выходил изредка. Мелкая работа, которую ему давали: подпереть заваленную стенку, пристроить завалинку, перенести двери – ему не нравилась. Пусть на эту работу идут кацапчуки. Йосель Нехбе плотничает уже больше тридцати лет! Право, стыдно ему за такую работу браться.

… Потом он совсем перестал ходить в штетл. Целыми днями пропадал в русской слободе. Фишка, здоровенный лоботряс, часто видел отца на колодках, которые лежат возле Митрофанового забора. Фишка тогда немедленно заворачивал оглобли и исчезал. Но вечером он все равно получал свою порцию тумаков – чтобы не лазил к Фекле.

Иногда можно было видеть, что Йосель прохаживается с Митрофаном по улицам слободки. О чем они разговаривали – неизвестно. Видели только, что Йосель говорил запальчиво, как будто хотел в чем-то убедить Митрофана. Старался все время идти слева от Митрофана и смотреть на него правым зрячим глазом и этим таки глазом что-то доказать. Но Митрофан равнодушно смотрел молодыми синими глазами и поглаживал длинную рыжую бороду…

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *