Биро-Биджан

Биро-Биджан - Перрон киевского вокзала летом 1919 года

Фото c сайта oldkiev.ho.ua

Перрон киевского вокзала летом 1919 года

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в №20)

Биро-Биджан

III

В ВАГОНЕ

Пришло же ему в голову, «перводнику», что в Ряжске надо пересаживаться…

Цодек Штупер в растерянности. Он стоит в новом брезентовом костюме, который ему выдал киевский ОЗЕТ, и, ухватив проводника за грудки, трясет его прямо в проходе вагона.

– Т-ты р-разве перводник?  Т-ты… ты… да ничего. Люди тут сидят, так я не хочу говорить. А то я бы тебе сказал.

Проводник съежился. Может, от Цодековой тряски, а может, чтоб не застревать в проходе. Это он горячо убеждал, что в Ряжске следует пересесть. Он еще повторил, что в Ряжске надо пересесть – кто хочет ехать из Киева в Биро-Биджан, тот должен в Ряжске пересаживаться.

– Т-так ты го-говоришь? – продолжал, уже отпустив проводника, Цодек Штупер. Птичье лицо его выражало готовность заклевать. И, как птица длинным клювом, сначала бил в одну точку, потом так же долго в другую. – Ну, а парни? А п-парней мы оставили. Л-лучших па-парней остав-вили. Парней – один к одному – оставили. А особенно, лу-лу-лучшие вещи оставили. Все хорошие вещи. Са-са-самые д-дорогие вещи там с ними остались. Та-таких вещей нельзя оставлять. Те парни все ж таки мальчишки. Ш-ш-швейная м-м-ашинка со всеми хорошими вещами осталась. П-понимаешь? Вы понимаете?

Цодек в новом брезентовом костюме своем вертелся во все стороны, заглядывал каждому в глаза, каждому что-нибудь говорил. Пассажиры останавливались, ждали, чтоб Цодек немного отошел в сторону и освободил узкий проход, или смотрели на «пылкого гражданина в спецкостюме».

Немного погодя Цодек Штупер подсел к Шмулю-сквирянину и начал ему повторять все сказанное утром. Шмуль сквирский покачивал своей большой головой и иногда добавлял:

– Да, да, да…

Однако Цодек Штупер не был уверен, слушает ли его Шмуэль. Когда Шмуэль согласно кивает, он посматривает на часы и что-то про себя считает.

– По-понимаешь, Шмуэль, им-м-менно те парни, те главные остались. Лу-лу-лучшие ве-вещи остались. Ско-сколько мы едем, а о-они не догоняют нас. Или я знаю? Так себе. Е-едется вместе. Бо-большой коллектив… – и вдруг раздраженно выкрикнул:  – Зачем ты смотришь на часы?

Шмуэль цокнул языком, пошевелил пальцами:

– Ты не понимаешь, братец? Тут особый интерес. – Шмуэль начал постепенно рассказывать свою историю; сначала тихо, а когда начали подходить новые слушатели – громче.

Уже несколько станций проехали, а Шмуэль все еще испытывает свои часы, настоящие «загряничные» часы. А они опаздывают, а они опаздывают, а ведь часы эти только что из рук часовщика.

Перед отъездом Шмуэль зашел к Леве Кривому, часовщику (это такой часовщик, что к нему в Сквир едут отовсюду ремонтировать часы), и попросил его, чтобы тот посмотрел и почистил его мозеровские часики. Это не шутка, Шмуэль едет в Биро-Биджан. Там не только часовщика нет – там даже не знают, что такое часы.

Шмуэль – важная персона в своем местечке. Все время он был сторонником большевиков и их власти. Вот эта метка на голове от «белой» пули, которая попала в его череп; вошла внутрь, перемешала все мозги и нервы, а потом вышла снизу, около шеи. От этого теперь часто шумит у него в голове.

Когда в Сквире организовался местечковый совет, то Шмуэль был там отчасти за секретаря, отчасти за курьера. Потом он «замарался» из-за нескольких пудов хлеба, которые ему не следовало покупать. А последнее время он столярничал, а когда и плотником был, – кустарничал.

За всю свою жизнь Шмуэль ничего не просил. Но если уж доводилось ему обращаться к кому-нибудь, то уже тот никогда не отказывал.

Сейчас, когда Шмуэль попросил Леву посмотреть часы, Лева пошутил. Сказал, что в часиках не хватает «спруджинки». Но Шмуэль знал, что Лева все ему сделает, как положено, и починит, и был в этом уверен. А вышло, что на станции Ряжск часы уже начали капризничать. Потом Шмуэль сверил их в Кензино, в Пензе и дальше: часы опаздывают ни больше ни меньше, чем на целый час. Может, они где остановились, часы. Ага, а как же они сами снова пошли? Очевидно, они просто опаздывают, и точка.

– Да не отсохла бы у него другая нога, у этого кривого часовщика…

– Ай, какая мудрость! Ведь в Пензе солнце вращается иначе. Потому и в Бербиджане солнце вращается так, что оттуда в Америку перебраться – раз плюнуть.

Все знает он, Зелик-сапожник. Да и про Биро-Биджан он слышит уже года, наверное, два, а то и все три. А что, разве нет? Если так, то никто газет не читает. Он сам тоже не читает. Он не рабкор. Но про Сибирь он уже давно слышал. А про страну там для евреев он тоже давно слышал.

– Всегда у него такая удача: про все он знает давно. Про царскую армию он знает. Про Красную Армию знает. Про все на свете знает.

Зелик ничего не отвечает. Он с безразличным видом подвигается к окну, вытаскивает из глубокого кармана резиновый кисетик с махоркой и сворачивает цигарку. Потом оборачивается и спокойно отвечает, что не любит, когда сопляки встревают, куда не следует. Хорошее дело. Лейзер уже учит его. Потому что Лейзер, когда пошел в Красную Армию, был тогда пистолетом 16-ти лет. Хотя и вышел из него здоровый мальчишка. Но и «упольне сознательным» не был. Лейзер пошел больше ради галифе с кантами. А Зелик, уйдя с большевиками, был уже «упольне сознательным». Потому сапожник 38 лет не может быть лодырем.

Еще тогда, когда комиссар подумал про него, что он шпик и посадил его вместе с деникинским офицером, а он, Зелик, все у офицера выспросил, то уже тогда комиссар – Тихонов звали его – с большим шрамом на высоком лбу, сказал, что пошлет Зелика в Бербиджан. Зелик только не очень хорошо помнит: или Бербиджан, или Азбиджан.

– Что вы несете? Чтобы вот человек говорил и сам не знал что! Всегда он все путает.

Но Зелик на это не отвечает. Он знает, что говорит. Он слегка качает головой с изможденным лицом, обрамленным седоватой бородкой, сосет свою цигарку и мурлычет себе под нос, что он хорошо знает. Если бы и другие так знали.

А что же? Это очень может быть. Авремл Фастовский тоже слышал про Биро-Биджан уже давненько. Авремл Фастовский говорит серьезно и убежденно, так что все вынуждены ему верить. Он хоть и низенький, и неказистый, но серьезный и уверенный. Он немного странный, Авремл: завел себе привычку стоять возле окна, выглядывать и каждый раз вскрикивать:

– Ай, гляди-ка! Ах, как хорошо там!

Но когда его переспрашивают, он поводит носом и говорит:  «Шойн» – уже. Уже проехали.

Но однажды утром, на Волге, он обернулся и выкрикнул:

– Ах, какая же она широкая да хорошая!

И тут же на месте повернулся к окну и тихонько добавил:

– Вот если бы в Бербиджане такая.

О-о! В Биро-Биджане лучше. Зелик-сапожник знает это наверняка. Так за что же ему дали название – Бе-ри-би-джан, потому что там текут такие реки, что они лучше и шире, чем море. А если ему не хотят верить, то нечего вообще говорить.

– Э, если бы знать, что там будет, – недовольно вздохнул Авремл… – Вся загвоздка в том, что никто, ну никто же ничего не знает.

(Продолжение следует)

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *