Биро-Биджан

Биро-Биджан

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в № 20)

Биро-Биджан

Письма

2

От Мейлаха

В этот день Мейлах не пошел на работу.

В этот день никто не пошел на работу.

Когда привезли почту, каждый счастливец, получивший весточку из дома, уединился и читал свое письмо.

Потом эти счастливцы принялись перечитывать письма друг другу.

Позже к ним присоединились те несчастные, кто писем не получил. И когда каждый уже знал содержание всех писем, вместе они начали их обдумывать и растолковывать.

Один только Мейлах ни с кем не делился и не хотел знать, что кому пишут. С него достаточно своего горя. Он ни за что никому не расскажет, что у него самого происходит. Таким он был всегда, с тех пор как встал на ноги…

Когда Мейлах ездил на ярмарку – прикупить себе немного дроби, немного пакли, немного сушеных ягод, – он и тогда не любил совать свой нос в чужую паклю и не любил, когда кто-то совал свой нос в его корзину. Он всегда бродил по ярмарке один. Что только ни выговаривала ему за это Бася, – бесполезно. Хотя Бася и дети были единственными существами, кого он любил и к кому  был привязан всем сердцем…

…Вечером Мейлах пошел к канавам, рытье которых было заброшено на целый день, сел возле одной из них и закурил цигарку. Тут он еще раз перечитал письмо и, глядя на каждую строчку, представлял себе, какой стала сейчас его Бася, какие гримасы она делала, когда все это писала. Лицо ее наверняка очень изменилось от беременности, губы посинели… И только глаза, наверное, те же: большие, карие, немного косенькие… Эти буквы такие большие и синие, как индюки, когда они надуваются. Кулаки Мейлаха сами собой сжались, напряглись, и ему вдруг ужасно захотелось быть рядом с Басей, чтобы ей не было так тяжело.

– Ее горе пусть лучше моим будет!

Руки его вдруг потяжелели, а голова будто налилась свинцом. Мейлах затушил цигарку, большим пальцем босой ноги разгреб мягкую землю, сделал ямку, положил туда окурок и засыпал землей. Поднялся и посмотрел вокруг.

Вон там он видит роскошные зеленотравные луга. Вон туда, вниз, течет стремительная Самара. Вокруг стоят, как вечные часовые, окутанные туманом горы. А здесь – длинные канавы и земляные насыпи вдоль них. Но ни одного человека не видно. Все переселенцы копошатся среди хижин и палаток.

Ему вдруг полегчало на сердце оттого, что тут никого нет. Если б еще река не шумела так сильно в голове… Или пусть уж лучше шумит – не так тоска будет грызть.

Мейлах свободно дышал, раздувая ноздри длинного мясистого носа, и улыбался в прокуренные усы. Слезы душевного волнения застилали его глаза, а он и не хотел ничего видеть. Хорошо, что это так. Вот если бы только сидеть так наедине с Басей, смотреть в ее широко раскрытые косенькие глаза, и пусть речка шумит себе…

Ну зачем Бася изводится? Баба, со всеми бабами наравне… Пишет письмо – как все бабы пишут. А какая славная Бася когда-то была! Если бы она не была такая бедная, вряд ли она досталась бы Мейлаху… А что она там пишет про Сролика? – Да пустое! Мейлах ей напишет:

«Дорогая моя, славная Баська. За деньги не вставляй себе зуб. Ты мне и так мила. За Сролика не бойся. Поправляйся, за детьми присматривай и заботься о новорожденном. А чтобы быть при твоих родах и стоять за дверью…»

Об этом Мейлах не хотел писать «мысленно». Вот когда будет писать на бумаге, тогда он и про роды напишет то, что придет ему в голову. А пока что он перебирал другие Басины вопросы и мысленно отвечал.

«Дорогая Бася, никто не утонул, до нас вода и не дошла. Мы как раз были в поле и косили сено, когда нам рассказали про потоп (у нас тут это называется «разлив», потому что вода разливается). Дожди здешние можно терпеть и солнце тоже. Климат, конечно, действует (тут у нас говорят «влияет»). Но стерпеть можно. Это все пустое. Прошу тебя, не беспокойся, голодный ли я или ослаб. Я не голодный и силы мои при мне».

Но это все мелочи. Об этом можно будет написать в конце письма, а начнет Мейлах так: «Мой дорогой Басюк. (Да, надо написать ей «Басюк», пусть знает). Я люблю тебя и очень скучаю за тобой и за детьми, и я уже тут, чтоб не сглазить, такой хозяин, каким я еще никогда не был. Имею на свою долю лошадку, целую упряжь и участок земли поболе, чем у гоев (тут их называют «крестьяне», просто «крестьяне»). Мы тут пахать будем не так, как крестьяне, а тракторами и машинами, – как в Америке и других заграницах.

Мы даже не будем сеять то, что наши крестьяне сеют. Мы посеем рис, таки настоящий рис, который покупают в лавках. И все мы тут будем сеять…»

На этом слове Мейлах остановится, поставит большую точку и будет писать дальше о…

– О чем же я буду писать?

Про дом, например, он напишет позже. Про сено, которое каждый  должен для себя сам заготовить (потому что некого нанять, да никто об этом и не думает) позже напишет. И про гнус тоже… А сейчас он напишет вот что:

«Дорогая Бася. Солнце восходит у нас так, что когда я сплю – ты там мучаешься, а когда ты спишь – я тут мучаюсь. Потому что оно, солнце, всходит у нас на семь часов раньше.

И зачем ты говоришь, например, что я не соскучился? Ты скажи мне, по чему я должен скучать? По заваленному отцовскому дому я не могу тосковать. По пустому курятнику тоже. Ярмарку, сама знаешь, я всю жизнь ненавидел, а финагента последние годы – еще больше. Так что не по чему мне тосковать. А за тобой и детьми я  ужасно соскучился. Хотел бы я теперь тебя целовать, как когда-то, в косенькие твои глаза, потому что я тебя таки действительно люблю».

Мейлах перебрал все свои мысли, как когда-то перебирал паклю, и  увидел, что главное он уже Басе написал. Он должен еще рассказать ей, что дом для их коллектива почти готов; что коров им дают, но некому их доить; что тут выдают кредиты и можно неплохо прожить…

А еще Бася должна знать (эти слова он несколько раз жирно подчеркнет), что ничьей милости искать не надо. Заходишь – выписывают тебе билет и выдают деньги!

Должен Мейлах написать ей еще об одной важной вещи: о зиме.

«Моя дорогая Бася. Тут все как раз наоборот. Здешние мужики (крестьяне, значит) зимы ждут, как рая. Если прошлой зимой мы лежали на три сажени в земле и пропадали со свету – были голы и босы, то этой зимой мы будем жить-поживать на всю катушку. Я думаю собрать этой зимой хорошие деньги. И возьму тебя сюда. Приведу тебя с детьми в новый дом. Ты будешь их кормить, а я – работать. А когда они вырастут, то им не придется ездить по ярмаркам. Паклей и курами им не нужно будет торговать. У них будет своя таки, моя собственность – заработанная. Они будут простыми крестьянами, и им будет хорошо».

Мейлах напрягал мозг, чтобы еще что-нибудь приписать, но чувствовал страшную усталость…

Что же написать Басе еще?

Нет, он сейчас не может думать.

Написать ей, например, про гнус? Что это не так страшно, что можно стерпеть, – но это будет очень просто, она не поверит. Писать ей, что тут есть, где заработать и что за деньги можно все достать – это Мейлах ей уже как-то писал.

Да – про зависть:

«Моя любимая Баська. Вот сейчас ты завидуешь, а когда-нибудь и тебе позавидуют. Ты сама говоришь, что все очень хотят знать, о чем я пишу. Да-да, я тебе охотно верю. Мы засеяли много десятин разным зерном (тут это зовется «культуры»). Даже сад с овощами у нас будет. Кто пробовал здесь что-нибудь сажать, скажет – родит все очень хорошо. И у нас будут дома, кроме бараков. Хоть деревянные, но это все равно. В них тепло, как в ухе. А на зиму одежду нам готовят и все необходимое. Ну, скажи сама, Басюк, разве нам не будут завидовать? Нам наверняка будут завидовать все…».

Мейлах потер свои заскорузлые руки и едва успел сделать несколько шагов, как земля убежала из-под ног. Мейлах упал и сильно ударился. Но сразу же вскочил и огляделся. Кое-как выбрался из канавы и похромал к домишкам, которые были теперь окутаны темнотой. Он не чувствовал боли, но твердо поставить ногу не мог. Когда он дохромал до палаток, там уже поужинали. Мейлаху ужин оставить забыли, но он не очень-то и спешил за ним. Света не было, и переселенцы уже поползли в свои тесные хижины. Мейлах долго еще бродил и не хотел идти в свою палатку: там ему мешают думать, мешают смотреть на Басю и разговаривать с ней. Он лег на землю, оперся головой о стенку хижины и долго смотрел на чистое звездное небо. На нем Мейлах видел все, только Басю – нет. И вдруг…

…Вдруг он увидел их – жену с детьми. Но что это? На плечах у Баси… голова – не голова, а… старый башмак, обернутый паклей. Бася очень худая, стоит и кричит, чтобы Мейлах дал ей хоть копейку на хлеб и на золотой зуб. Но Мейлах почему-то далеко от нее и не может ей ничего дать, хотя карманы его полны денег и хлеба. Подошел бы ближе – так нога болит. Он кричит Басе, зовет ее, но она, странное дело, не двигается с места. Он кричит сильней, громче, и вот она, кажется, идет навстречу. И вдруг…

Вдруг он почувствовал, что кто-то толкает его и зовет:

– Мейлах! Мейлах! Вставай. Хорош кричать – разбудил всех…

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *