Биро-Биджан

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в № 20)

Биро-Биджан

Две коммуны

I

Первые пионервожатые города Биробиджана

Нарекания начались уже во время обсуждения первого вопроса. И что интересно – высказывал их Фулько, младший из коммунаров. Это было совсем ему не свойственно – так много говорить. Парень, кажется, за все три года учебы в техникуме не наговорил столько, сколько на сегодняшнем заседании. В техникуме Фулько тяготел больше к общественным наукам, а больше всего к литературе, но говорить не любил. О чем-то написать – с охотою. А если уж обязательно должен был что-нибудь ответить, то у него слезы выступали на глазах, и за это его прозвали «сентиментальный Фулько».

Сегодня вечером он сразу начал воинственным тоном и совсем не сентиментально.

…А до каких пор это будет продолжаться? Надо же, в конце концов, когда-нибудь выспаться. В палатке невозможно глаз сомкнуть из-за комаров, да к тому же еще и тесно. Не хватает места для всех. А не выспишься – руки ни за что не берутся…

Но Фулько не выдержал тона. Он откинулся назад, как будто не говорить собирался, а смотреть на небо и о чем-то мечтать. Он широко раскрыл глаза и тихо рассказывал.

Той ночью, он, Фулько, пережил кошмар. Форменный кошмар…

Светлые глаза его стали влажными и блестящими…

Он лежал в палатке, вплотную к брезенту, натянутому, как трехгранная призма, накрытый с головой ватным одеялом. Что ж – он так боится комаров и не выдерживает вонь в палатке, вот и накрывается толстым одеялом. Так ему очень тяжело дышать, да еще и одеяло пахнет, потому что им накрывались Фульковы младшие братья. Но он очень устал и пытается уснуть.

Вдруг Фулько почувствовал чье-то теплое, даже горячее дыхание над головой. Он очень испугался. Но выглянуть из-под одеяла не решается. Ему хочется спать, очень хочется спать. Еще плотней укрывается и зажмуривает глаза, но чувствует, что становится все горячей, как будто что-то над его лицом пышет жаром. Пышет так долго, что одеяло становится влажным, а лицо мокрым. Но Фулько не хочет раскрываться. Он очень, очень хочет спать, а без одеяла ужасно будут кусаться насекомые. Вот он и лежит. Сердце у него колотится, чуть не выскакивает. В висках стучит, аж одеяло подпрыгивает. Но Фулько лежит.

Внезапно он чувствует, что кто-то жует его одеяло. У него дыхание спирает. Вот-вот умрет от страха и удушья. Вот-вот не выдержит…

Ша! Он чуть приподнимет одеяло и посмотрит.

Но на что смотреть? Кого он увидит? Фулько хорошо знает, что все спят. Кто же это может быть?

Фулько чувствует, что жар охватывает все его лицо. Он сейчас не выдержит. Он умрет. Он задыхается. Он поднимется и выйдет на улицу. Это, наверно, оттого, что он лежит под одеялом. Одеяло грубое и смердит, нечем дышать. Он выйдет на улицу…

Ну хорошо. Но как же он выйдет? В палатке битком набито. Он лежит в углу призмы. Чтобы пробраться к выходу, да в темноте, придется идти по головам, по ногам, по пальцам. Нет, как может он сдвинуться с места? Лучше так и будет лежать…

… Фулько чувствует, что задыхается. Кто-то душит его. Кто-то заткнул ему рот, нос. И вот уже этот кто-то начинает сильно тереть ему лицо чем-то горячим, распаренным… Фулько потихоньку сдвигает с лица одеяло и вдруг сбоку видит узенький просвет.

Мгновенно подскакивает и спешит к нему через головы, через ноги, через руки…

Фулько выпрямился и обратился к слушателям:

– Ну угадайте, кто это был?.. Это она, кобыла наша, Машка. Стояла возле палатки и грызла брезент…

… Фулько закончил, а все молчали. Все видели слезы в его глазах и решили, что сегодня больше не о чем говорить. Ни о каких вопросах сейчас и речи нет. Завтра утром только встанут, возьмут пилы и топоры и пойдут в лес. Будут работать день и ночь, навезут целые горы леса… Зачем же Люба поставила столько вопросов на сегодняшнюю повестку дня?

Председатель коммуны знал одно: для строительства дома нет ни дощечки. Леса, который успели наготовить до сих пор, хватит в лучшем случае на половину коровника.

Сначала он говорил тихо и отрывисто, будто еще только два слова скажет и можно будет расходиться. Но на последних словах он нахмурился и продолжал уже сердито: не следовало строить такой большой коровник. Наверное, на сто коров. Кому он такой нужен? Вот что происходит, когда в конторе нет никого, с кем можно было бы посоветоваться. И только она, Люба, ведет вперед…

Хоть председатель ни к кому конкретно не обращался и говорил тихо, но все обернулись к нему, прислушивались и вдруг перевели взгляды на Любу. Она в темноте сжала челюсти, отчего исхудавшее лицо ее напряглось и молчала.

Еще один добавит «пару слов, не больше»: авансов в счет сена набрали много, а из-за дождей не накосили и четверти того, что нужно для себя и на продажу. Больше никто ничего не говорит. Несколько длинных бревен лежат на земле. Коммунары сидят на бревнах и молчат. Раз за разом только шлепают то одной, то другой рукою по затылкам, по шеям, по щекам, чтобы убить бесчисленных, до смерти надоевших комаров… А посреди неба стоит Луна, и ежеминутно на ее лицо набегает облачко. Луна держится, чтобы не сойти с места – ждет другого облачка, которое черкнет ее по лицу.

– Ну, все обсудили? Можно расходиться?

Все хорошо знают, что Любин вопрос вообще не признак того, что надо расходиться. Ее грудной голос сейчас такой грубый, чуть хриплый. Она крепко сжимает челюсти, щурит глаза и смотрит на Луну и на облачко. Те, что сидят на бревнах, тоже поднимают головы, смотрят, как облака, проходя, касаются лунного лица и плывут дальше. А потом видно, как Любины черные глаза сверкают и гаснут, снова сверкают и гаснут.

Вот сейчас она снова начнет, Люба. От нее уже не отцепишься. Речей будет на целую ночь. Да пусть только начнет. Кажется, сегодня вечером ей все выскажут…

Но Люба поднимается, поправляет на себе черную короткую юбочку и минутку стоит. Лицо ее мрачное и злое, как никогда.

«Может, и мне встать и уйти?»

«Да как-то не получается. Нельзя же так разойтись».

«Пусть идет себе на здоровье. Почему она везде сует свой нос? Слишком много берет на себя Люба. Надо ей подрезать крылышки».

«Так она же очень умная, столько работы охватывает. Она отдает всю свою жизнь коммуне».

«Так что из того, что она везде лезет? Сделанного-то мало. Работаешь, работаешь, а добра с того не видишь. Да, надо покончить с нею, и точка».

«А может, пока оставить так, пусть идет, как идет. Может, из ее планов что-нибудь и выйдет: ясно, что Люба никого обманывать не собирается. А организация все ж такое дело, что всех подкупает».

«Смотри, за сколько дел сразу взялись. Сколько дел начато! На это же надо очень много людей. Тут – на тебе – двое коммунаров отошли от работы: один ушиб себе руку в лесу, а другому лошадь покалечила плечо. Нужен человек, чтобы ухаживать за этими двумя. Весь коллектив ходит, как Люба, в горячке. Всегда торопятся. Всегда, как Люба, задерганные. А результатов работы – кот наплакал».

«Так как же ей не поверить, Любе, когда она вот так сжимает челюсти, хмурит изможденное лицо и говорит  все, кажется, так ясно? Как можно не поверить такому грудному голосу? Это же невозможно! Когда она говорит, забываешь все на свете и веришь: надо делать так и это, безусловно, будет правильно».

Некоторые, рассуждая так, хотели было уйти, но не смогли. Ждали «грома после молнии», ощущали какую-то неуверенность. Но Люба ничего не говорит. Она минутку стоит, потом идет в палатку. Переселенцы сидят на бревнах и смотрят вслед. На Любе короткая юбочка и высокие черные чулки. Она идет медленно и не оглядывается.

Возле палатки Люба останавливается. Молодые переселенцы сидят еще немного, потом поднимаются и идут спать. Но сегодня все ищут себе ночлег на улице. Даже «счастливчики», что спят всегда в палатке, ищут сегодня место на улице. И – на тебе! – никто себе места не может найти. Только вчера для всех хватало места, а сегодня нет. Все телеги чем-нибудь заняты, стол во дворе заставлен. Трава мокрая. Даже место под телегами заняли собаки. Откуда тут взялись собаки?..

Все бродят так долго, пока, незаметно для самих себя, не останавливаются возле палатки. Каждый раз подходит еще кто-нибудь, и вскоре возле Любы собирается кружок коммунаров, которые стоят и ждут, сами не зная чего. Да, Люба забыла спросить: пришли ли уже ответы из дома, получили ли семьи деньги, которые им посылали? Нет? Надо было бы спросить у Васи, на тихоньковской почте.

И еще она хочет спросить: как быть с больными. Надо отправить кого-нибудь, чтобы ухаживал за ними.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

два × 5 =