Биро-Биджан

Биро-Биджан - На реке Тунгуске

На реке Тунгуске

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в №20)

Биро-Биджан

 Две коммуны

I

А почему, например, ей до сих пор не сказали, дает ли агроном вязалку? Уж чересчур он носом крутит…

Еще одно хотела она спросить… Нет, не одно. Много чего должна она спросить и сказать…

Завели моду работать наспех, лишь бы отделаться…

Люба оперлась на столбик возле входа в палатку. Все окружили ее и слушают. Она уже не выглядит уставшей. Если нужно что-то растолковать, Люба не знает усталости.

Как это так? – хотели сбросить с плеч все дела. Есть столько важных вопросов, надо все обдумать. Надо договориться про лес для строительства сараев и дома. Надо отправить людей косить сено, и много сена. Лошадей не хватает. Двое парней больны. Трое хотят бросить коммуну.

Люба насчитала много важных вопросов. Ее утомленное лицо снова стало напряженным, по-взрослому серьезным. Глаза ее блестели. Грудной голос ее снова звучал уверенно. Указательным пальцем рисовала она в ночной тьме полоски, точки и кружочки. Изо всех этих рисунков она плела одну мысль: надо добиться, чтобы все шло организованно. Вот круг. Посредине него – точка. От окружности устремляются к этой точке линии, и это называется:

– О р г а н и з а ц и я.

Молодые переселенцы, которые стояли вокруг Любы, видели это все теперь так ясно. Им стало неприятно, что раньше они думали что-то недоброе об этой худенькой девчонке. А ведь здесь все ясно: вот точка – все ее видят. Вот круг – каждый, кто хоть понюхал геометрию, может себе представить круг. Вся коммуна общими силами направится к центральной точке и вместе завоюет ее…

Необходимость работать была теперь так понятна каждому, что все с нетерпением ждали дня, когда можно будет взяться за дело.

– А кто эти три парня, которые хотят выйти из коммуны? – внезапно спросил кто-то.

Никто не отозвался. Никто даже и не кашлянул, чтобы его не заподозрили. Разве кто уйдет сейчас, когда все так ясно и близко. У Фулько выступили слезы на глазах. В темноте их все равно никто не заметил. Да если бы даже и заметил, то ничего не сказал бы. Фулько думал: дом… комары… надо выспаться, но раз уж так, то пусть будет так…

Никому не хотелось лезть под брезент, задыхаться там под грудой одеял и тряпья и все равно бояться, что закусают комары. Лучше уж стоять тут во дворе возле славной Любы, слушать и видеть перед собой цель. Но как ее достичь?

Когда луне надоело стоять привидением посреди неба, чтобы каждый клочок облака цеплялся за ее лицо, и она сдвинулась с места, а небо начало сереть, люди разошлись на разные работы.

Но уже в эти утренние часы всем не хватало сил. Пила вгрызалась в дерево до половины ствола и ни туда ни сюда. Ветки, которые в другой раз отлетали, едва ударишь топором, теперь держались, как прикрученные. Топор никак не мог попасть в зарубку. А там, в поле, сегодня наткнулись на кусок земли – одни кочки. Только кочки, корни и кусты. Косилка и трех махов не могла пройти гладко. Цеплялась и цеплялась. Гнус сегодня утром въедался, как никогда. Невозможно было терпеть.

Молодые коммунары очень быстро устали. Но и долгая передышка не помогла. Наоборот, после нее чувствовалась такая ломота в костях, что разогнуться невозможно было. Несколько раз пытались взяться за какую-нибудь работу, но ничто не шло на лад. Не то чтобы хотелось спать или есть – все просто были без сил, и с работы все пришли сегодня раньше времени.

 ***

Несколько дней спустя я встретил Любу в Бирофельде. Она выглядела еще более изможденной и спешила на заседание.

Она остановилась возле меня на несколько секунд и глубоко вздохнула:

– Это все не то…

В последние дни Люба снова что-то читала в газетах. Но ни в одной статье не говорится о муках переселенцев, об их радостях, не откликаются на…

– М-м-м… забыла, как сказать…

Люба минутку подумала и обрадовалась:

– П р о  о р г а н и з а ц и ю. Как организовать коммуну. Это же самое важное дело на свете.

Как можно не верить такому лицу с такими глазами?! Кто услышит Любин грудной голос, тот все ей доверит и признает ее справедливость. Еще долго потом я помнил Любино лицо и глаза. Я хорошо помнил, как она сказала мне своим твердым голосом, что самое важное дело в мире   –    э т о   о р г а н и з а ц и я. Поэтому надо  знать, как организовать коммуну…

II

Говорили, кто приехал первым на Бирское опытное поле, тот захватил самые лучшие места.

А первым сюда приехал «завистливый коллектив». Тогда топчаны в большом бараке были еще свободны. И все пять членов коллектива сразу от дверей бросились на «кровати», которые стояли посреди барака. Но вскоре они осмотрели помещение и переместились на правую сторону. Тут они начали ссориться, а когда не смогли договориться, то четверо парней из коллектива захватили себе каждый по кровати, которые стояли по углам барака. Глава коллектива Нисель Грагер, будучи уверен, что ему причитается лучшее место, остался совсем без угла. Он постоял минутку, посмотрел сквозь прищур на своих четырех «подчиненных», а потом… побежал просить, чтобы выдали обед.

…Постепенно барак начал заполняться. Все вновь прибывшие вбегали с желанием захватить «лучшие» места, но вскоре выяснялось, что лучшие уже заняты и «лучшего» уже больше не осталось.

…Когда большая белорусская коммуна прибыла на подворье опытного поля, «весь первый этаж» барака был уже занят, да и чердак тоже: на грубые балки переселенцы положили доски, постелили солому и легли. Большая коммуна вошла в барак,  осмотрелась; поговорили между собой и громко объявили, что забирают себе левый угол. Обитатели левого угла надулись, забурчали, но коммунаров было много, и все они были крепкие парни. Они говорили твердо и уверенно. Никто не отважился с ними спорить. Бурчали, очень сердились, но вынуждены были собрать свои пожитки и освободить коммуне место в левом углу.

Это уже коммуна. Расположились, как дома. Набили по всем стенам гвоздей, да еще и поразвешивали свое. Видно, думают зимовать в этом бараке. Одну кровать поставили посередине – она у них вместо стола, на ней они едят, пьют, даже письма пишут.

– Повесьте еще занавесочку на кровать, и будет совсем как в буржуйской спальне, – шутили переселенцы.

Все уже знают, что главная хозяйка в коммуне – Сима.

– Она совсем другая, – говорили соседи. – Она учительница, а они простые грубияны из какой-то мужицкой школы. Но она такая славная, хозяйственная. «Даже час переждать где-нибудь, – говорит она, – тоже надо по-человечески».

Она не из очень разговорчивых, Сима. Она в техникуме тоже была молчаливая, и ее за это звали «Сима-молчальница». У нее особенность чуть что краснеть – просто как огнем пылает. Правда, потом она поднимает руки, якобы для того, чтобы причесать свои пушистые волосы, чтобы думали, будто она от этого краснеет. Но вскоре она увидела, что никто не верит этому причесыванию. Тогда она стала отворачиваться и хвататься за какое-нибудь дело. Немного погодя возвращалась, напряженно улыбаясь.

Одно вызывало досаду у Симы: она не ладила с председателем коммуны. Чтобы с ним говорить, она вынуждена была спорить из-за каждой мелочи и краснеть. Председатель – как тот кремень. Ему хочется, чтобы коммуна занимала видное место. И была первой во всем: пусть сейчас привезут лес и сразу примутся строить дом, пусть сейчас начнут пахать и тут же сажать хотя бы картошку.

– Надо постараться, – кричал он, – получить несколько коров и завести молочное хозяйство.

И он ничего не имел против просьбы агронома: выделить пару коммунаров инструкторами.

На этих его словах Сима вспыхнула. Это уже не от стыда. Это был только гнев. Действительно, коммунары больше знакомы с сельским хозяйством, но  они приехали сюда не  демонстрировать свои знания. Они приехали в Биро-Биджан создать образцовое хозяйство. Они не должны останавливаться перед трудностями. Такая, например, серьезная проблема, как гнус, их не остановит. Это глупость. А если надо будет работать еще несколько часов в день, то никто не будет торговаться. Но хвататься за все сразу, – значит, ничего не сделать.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

два × 5 =