Биро-Биджан

Биро-Биджан - Мотя Коган и Борис Мединский, ударники Валдгейма

Мотя Коган и Борис Мединский, ударники Валдгейма

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение. Начало в № 20)

Биро-Биджан

Удивительно было смотреть на Симу, которая вдруг стала такой разговорчивой. А тем более даже спорить начала. Да еще с кем? С Менделем-кремнем. Молодец, молодец Сима! Компания ее поддерживает.

Но Сима долго не выдерживает – голова ее, лицо, уши, даже веки и те вспыхнули. Казалось, что и волосы на голове пылают. Она быстро повернулась и пошла хлопотать с корзинами, что-то перекладывать и искать.

Потом, подняв голову, она, с двумя отрезами ткани в руках, усмехнулась и как будто рассердилась:

– Мамочка моя, это ж до какой степени у людей нет вкуса! Материя годится только на фартуки, а эти умники взяли ее на брюки.

Все знали, что это не такое уж горе: из этой ткани неплохие брюки выйдут. Она темная и крепкая. Но ничего, пусть посердится Сима. Все заразились ее настроением, шутили над ее замечанием, а Сима уже приглаживала руками свои пушистые волосы.

Внезапно она повернулась к двум парням и показала на них пальцем:

– Ты, Нехемко, и ты, Вова, остаетесь сегодня дома.

– Еще чего! – обернулся к ней председатель.

– Прошу тебя, Мендель, помолчи. У них сапоги совсем расклеились, а они должны идти сено косить. Им придется стоять в воде – они насмерть застудятся.

– Эт! – махнул рукой Мендель.

Собственно, Мендель хотел сегодня поручить двум парням съездить за коровами. Да надо еще послать хотя бы одного на тракторные курсы: сегодня начинается учеба. Но он от всего отказывается: сегодня надо наконец допахать делянку и засеять ее. И день хороший выдался – можно накосить сена. Да и лес надо возить! А она там несет что-то про рваные сапоги.

– Мендель… Если они заболеют – хуже будет!

Сима обернулась, вытащила из-под кровати несколько пар сапог, выбежала за дверь и тут же вернулась.

Коммунары позавтракали и стали собираться на работу. Председатель угрюмо заглядывал в книжечку, что-то записывал и, говоря отрывисто и тихо, распределял между парнями работу.

– Сегодня все только пилят и возят лес на стройку, – краснела Сима. – Другой работой сегодня никто не занимается.

– Сима! – сердито посмотрел на нее председатель.

Сима отвернулась, подошла к подушке, вытащила какую-то бумажку и ткнула ее председателю под самый нос. В этом протоколе черным по белому было написано, что домовая комиссия (комиссия по строительству домов) в случае необходимости имеет право снимать людей с любой работы и отправлять их на подвозку леса для стройки. За это все единогласно поднимали руки, и Мендель, сердитый председатель, в том числе. Сима – председатель домовой комиссии, и сегодня она никому не позволит заниматься другой работой – все будут возить лес.

Сима покраснела и отвернулась. Она расстегнула мужской пиджак, который носит в последнее время, вытащила из-за пазухи какую-то бумажку и выкрикнула:

– Хаим, Айзик и большой Мендель! Один из вас должен поехать в лес и привезти телегу хвороста! Двое пусть замесят глину и достанут где-нибудь старые мешки! За сегодняшний день у вас может быть готов сарай. Пока не будет жилья для людей и для скотины, никто не должен браться за другую работу.

Сима, почувствовав, что не может больше говорить, ушла, а когда вернулась, Мендель стоял, сердито смотрел в книжечку и распределял на работу согласно своему реестру. Сима подошла и сказала, что косилку агроном занял, а все лошади запряжены и готовы ехать в лес.

Больше Сима ничего не сказала. Она отвернулась и пошла.

… Тот «Кремень» делает все по-своему. Это здоровый высокий парень с прыщавым лицом, большими ушами и светлыми гладкими волосами, похожими на кукурузное волокно. Он всегда внимательно выслушивает, что ему говорят. На его невыразительном лице нет и тени возражений. Но потом он поднимается и делает все по-своему. Правда, работает он много и хорошо.

Мендель без чьего-либо ведома взял у старшего агронома деньги, пошел в ближайшее село и привел оттуда три дойных коровы: если никто не захочет за ними ухаживать, то он это возьмет на себя.

А никто и не захотел. И Мендель от них не отходил. Одна корова, швейцарка, отчего-то занедужила, ничего не ела. Мендель отдавал ей свою порцию супа с хлебом и проводил возле нее целые дни. Но швейцарка стояла, опустив голову с обломанным рогом, слабо жевала, и из мутных глаз ее текли слезы. Сегодня Мендель поднял ее голову, долго-долго смотрел ей в глаза и, бережно вытерев ей слезы полой зеленого своего пиджака, тихо вздохнул и ушел…

От коров Мендель пошел к Симе, чтобы раз и навсегда с ней поговорить: не должно быть так, чтобы вся коммуна занималась только подвозом леса для стройки.

В «сарае-доме» Мендель Симу не застал. Тогда он схватил топор и вышел с ним во двор. Тут он починил ворот на колодце, чтобы не шатался, и собирался уже чинить ворота, но топор был совсем тупой. Мендель сегодня впервые бросил топор во дворе и ушел в лес.

Тут он забрал двух парней, которые пилили лес, и пошел с ними косить сено. В этот день они даже не прерывались на обед. В этот день они не знали покоя. Мендель, как немой, ходил за косилкой, молча вытаскивал и очищал ее от кочек и гнал дальше. Те двое переворачивали сено, сгребали и складывали в копны.

Когда косилка тарахтела свое ритмичное «та-та-та-та-та», Мендель шел спокойно, а крепкие челюсти его цокали в такт ей. Но как только косилка цеплялась за кочку или за корень, Мендель скрежетал зубами и морщился как от боли.

Эти трое накосили в тот день очень много сена. Лишь когда уже стемнело, они выпрягли лошадей и пошли домой. По дороге их захватил ливень, и они едва дотащились до барака – мокрые до костей. Коммунары грызли Менделя, готовы были съесть его за то, что он испортил такой хороший день. Теперь плотники снова будут ходить без дела и мало заработают.

Мендель ничего не отвечал. Ночью он тяжело стонал и раздетый бегал под дождем к коровам.

– Глаза вытереть, – кричал Мендель. – Надо глаза вытереть швейцарке…

На другой день его едва удержали и никуда не пустили. Чего только не пришлось выдержать Симе. В бараке никогда не бывает тихо, все кипит, как на ярмарке. Каждый раз выезжает одна компания, а другая прибывает. Один коллектив ругается, ссорится и пакуется, а другой – новый – шумит, распаковываясь, пытается занять «наилучшие места».

Тут ругаются из-за того, что Гирш-колбасник, такой здоровяк, а не может, дубина, запрячь коня. Нет, правда: сколько его ни учи – как об стену горох. Такой балбес: везет пчел, пасеку, знает, кажется, что должен быть осторожным. Запряги же лошадь так, чтоб она у тебя не бежала с горы. Но нет! Этот гадкий брюхан запрягает – отца б его на том свете так запрягали – и летит с горы со всеми пчелами. Трах-тарарах! Ну? Разве получится человек из такого противного брюхатого колбасника? Никогда не получится…

А вот вдруг начинается долгий разговор о старшем агрономе:

– Что ж, если он нервный, – заводит разговор один, – то пусть бьет свою жену и выдерет ей глаза и зубы. Почему он ни с того ни с сего ругает парней и выгоняет их?

– Эге! – оправдывает пожилой переселенец агронома. – Он ругает только сопляков и бездельников. С пожилым человеком он разговаривает очень уважительно.

– А к тому же, – включается в беседу другой, – может, у него времени нет совсем. Он должен быть «уполномоченным», а ему морочат голову всякими пустяками.

– Если у него таки нет времени, а он должен быть «уполномоченным», – поясняет Нисель Грагер, – пусть сидит в большом городе, а сюда надо прислать обычного агронома. Вот мне надо осмотреть большой участок, а не с кем посоветоваться.

Среди разговора кто-то рассказывает, что на их участке «земелька такая, как масло». Трава вырастает вдвое выше человека. У его коллектива пара коровок есть – так они поправляются, как баба на девятом месяце.

Ему отвечает Бенчик, варшавский портной из Баку. Говорит, что ОЗЕТники выбрали таких лошадей и такие и телеги для еврейчиков – «шоб их отец так жил!». Уже больше половины телег поломалось, а кони норовистые, как царица Вашти, брыкаются и все…

… Вот так, без умолку, целый день. У обитателей барака рты не закрываются.

– Прошу вас, хоть на минутку замолчите! – время от времени просит Сима. – Вы видите – человек болен! Дайте ему покоя хоть на минутку.

Все посмотрели на Симу. Она стояла возле больного и уговаривала его отведать компота – единственного лакомства в Биро-Биджане. Лицо у Симы было такое обеспокоенное, что разговоры на минутку стихли, но немного погодя начались вновь, и так до тех пор, пока все новости не были исчерпаны.

А вечером споры разгорелись с новой силой. Вечером сюда съехались переселенцы отовсюду: кто из Тихонькой, кто из сел, кто с делянок. Снова прибыли новости и свежие люди. Теперь уже можно долго говорить про новые машины, которые прибывают в Тихонькую, и все село бежит на них смотреть. Машины-машиночки!

Один желает себе через пять, пусть через десять лет иметь столько, сколько казаки имеют теперь. После этого пожелания становится на минуту тихо. Переселенцы мечтательно подсчитывают свою будущую собственность и снова начинают с прежним энтузиазмом выспрашивать, расспрашивать, рассказывать, ссориться и ругаться. А позже, когда все рассказы исчерпаны, тогда только выбираются молодые, «остроумные» переселенцы с шутками, песнями, смехом, перемешанными с соломенной пылью, которая сыплется с чердака. Пыль эта лезет в лицо, в глаза, в тарелки. А наверх, сквозь щели между досками, летят проклятия и ругань.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *