Биро-Биджан

Д-ру Ханесу посвящает автор

(Продолжение.  Начало в №20)

 V

 По берегам Байкала

От покачивания двери с левой стороны вагона приоткрылись, и внутрь ворвался свежий холодный темно-синий воздух. Только неисправимый прозаик мог бы в этот момент не повернуться, не посмотреть на открывшийся взору пейзаж и не позабыть обо всем на свете. Поезд бежал вдоль берега озера-моря Байкал, и душная середина вагона соединилась вдруг с необыкновенно роскошным простором. И даже погасшая печка, казалось, притихла и начала всматриваться в прекрасную даль.

Огромный простор ласковой синевы. Еще недавно пространство было окутано прозрачно-темным ажуром. Теперь же кисея эта развеялась и обнажила поверхность чистой, как слеза, бархатной голубизны. Бархат этот – еле заметный, легкий; сквозь него пристальный взгляд может без труда видеть глубочайшие глубины. Особенно когда сама эта голубизна светлеет и становится прозрачной…

И вот уже хорошо видно чистую сине-голубую гладь озера, бесконечную, раскинувшуюся, кажется, до самого края света. Там, на краю света, сливается она с таким же сине-голубым прозрачным покрывалом, которое простирается над озером необъятным куполом, и все это пространство наполнено свежей влажной голубизной, которую никаким чувством, кроме зрения, постичь невозможно.

Никто в этот момент не решался пошевелиться. Даже колеса вагона стучали как будто медленнее и мягче – чтобы не нарушать полную торжественность. Все взгляды устремлены к Байкалу.

Глаза русской пассажирки теперь такие же сине-голубые, как весь пейзаж слева, а ее точеное личико еще бледнее. Вдруг женщина поднимается, надвигает на лоб белый платок – низко, на манер сестры милосердия, подходит к двери и с искренним испугом восклицает:

– Мамочка моя!

И тут все замечают, как благочестивый Байкал теряет свой покой. Он дрожит, как в лихорадке, морщится, собирает волны. Вот на горизонте чем-то мазнуло. Сначала там, где сливается небо с водой, розовело, закипало, становилось желто-горячим. Желтый жар этот разливался, растекался вверх по покрывалу, зачесывал гребешки волн, окрашивал их в огненные цвета вишневого сока.

Затем от небесного покрывала начали отделяться причудливой формы, словно вышитые, облачка. На фоне огненного горизонта они, как пузыри на соломинке, играли радугой, спускались ниже и на гребешках волн лопались.

– Вот теперь видите? – расшевелила чужачка притихших своим певучим голосом. – В последнее время это иногда случается с Байкалом. Внезапно начинает он волноваться. А в давние времена такого с ним не бывало.

Увидев, что все смотрят на нее зачарованными глазами, но никто не понимает, женщина с улыбкой удивления спросила:

– Вы ничего не знаете? А у нас про Байкал каждый ребенок знает. Да, да. И если уж вы едете в наши края, обязаны и вы знать про всех наших разбойников. И про Байкал и Ангару должны знать.

Все поудобней умостились и приготовились слушать. Женщина из Дактуя посерьезнела. Еще шире распахнула большие глаза и удивленно-боязливо начала рассказывать:

– Байкал прежде всегда спокойный был. Лишь изредка поморщится. Да и почему не быть ему спокойным, когда он лежит в таком водоеме, что вода из него никогда не расплещется. Байкал – это озеро, но оно не высохнет никогда. Вокруг него много гор, а на горах много снега – снег дает воду, так что не о чем Байкалу беспокоиться.

Шестьсот рек, потоков и ручьев с радостью большой к нему стремятся, с жадностью хватают они снега талого каплю каждую и с охотою Байкалу несут. Как радостно, когда прольется дождь, наполнит он их до краев. Тогда еще глубже роют они русла свои; водой захлебываются они, чтобы больше ее Байкалу нести. В устьях бег свой замедляют реки, чтобы мусор не принести, потому что не терпит мусора вечно свежий душистый Байкал. Он привередливый очень. У него воды такие синие… нет, зеленые… не зеленые даже, а… такие прозрачные, что каждый может его глубокое дно увидеть.

Вот так прожил Байкал всю жизнь… Много лет, бесконечное множество лет, не имея никакой заботы. Одну лишь радость. Где-то там ветры бушевали лютые, жгла жара огненная. Байкал спокойный всегда был, полнехонек, как око. Немало гор ему защитой были. Рек немало его водой наполняли доверху. Как вдруг наступили лихие времена. Этого не ожидал никто: какая-то ничтожная речушка Ангара – канава нищая – внезапно воспротивилась и воду перестала Байкалу нести. Поговаривают, что Енисей старый ее на это подговорил.

Проходит день и год, и много лет, и речка эта у Байкала стала воду воровать. Подкрадется тихонько, хлебнет и убежит. Сначала тайком, потом прилюдно. А вот она уже и русло широкое на просторе разлила. Теперь ей нужно воды немало. Кражей она не удовольствуется. Еще и злодействовать она начинает и воду Енисееву уносит.

Но Байкал этого не потерпит. Позвольте: не хочет он, чтобы реки его на кого-то работали. Если рекой хочет остаться река, то воду сама себе собирать должна. За чужой счет не велика мудрость жить. Байкал должен отомстить и покарать наглую Ангару.

Вывернул он камни из-под земли. С самых высоких гор скалы оторвал – должен он уничтожить Ангару, чтобы и следа от нее не осталось.

Вот бросает он камни и день, и два, и годы. Швыряет их до самого неба, и падают они прямо в злодейку Ангару.

Напряглась Ангара. Понеслась, как бешеная, через камни, плескала и кипела. Бурлила и клокотала, пенилась и рвалась…

Загрустил Байкал. Не может он больше спокойным оставаться. Без ветра и дождя волнуется он теперь. Пенится и ярится, грызет берега и, бывает, неожиданно для всех лодки переворачивает.

Время прошло, год и много лет… Бушевала Ангара, а Байкал забрасывал ее камнями в гневе. Говорили все, что Ангара уже побеждена. Утверждали, будто скоро не увидит она солнца…

И случилось как-то, что большой камень, самый большой и тяжелый, оторвался и на исток упал. И этот последний камень остановил борьбу.

Не бросает больше камни Байкал. А Ангара – она карабкается, вьется, но течет. При всех среди бела дня пьет воду из Байкала и несет ее к Енисею. Байкал хоть и видит это, но молчит покуда: поклялся он реками и горами и прозрачностью своей, что Ангаре коварной все равно отомстит. Или еще раз камнями ее забросает, или скалу в нее столкнет – захлестнет ее, затопит. Берега ее он захлестнет.

Закончила женщина свой рассказ и замолчала…

– Вот так у нас старый и малый рассказывает, такими самыми словами, – тихо сказал Бадьярин.

И уже больше никто ничего не говорил.

Вдруг проснулся лохматый еврей и закричал весело и хрипло:

– Ах, Байкал! Прекрасный слиток блестит… Ага, вспомнил!

«Славное море, синий Байкал,

Славный корабль, осмоленная лодка…»

***

… На полках заворочались, стали зевать. Первым соскочил Захария, уполномоченный поэт из Киева. Он оскалил золотые зубы и начал искать в своей голове стихи для гостей. Потом подошел к полке, отрывисто напевая, принялся дергать за ноги сначала своих помощников (или, как называл их Захария, «певчих»), а потом и прочих спутников. Всем он напевал, подкидывал словцо, шутку, подбадривал…

Ханка терпеть не может их песни и галдеж. Ее клонит в сон, да и угорела она немного возле этой печки. Лучше она сядет возле дверей. Конечно, возле левой двери интересней сидеть. Тут и Байкал, и чужая женщина тут сидит… А вот с правой стороны видны громадные горы. Не зря у той двери сел Фройка-гончар. Он смотрит широко раскрытыми глазами на высокие каменные стены и в свой знаменитый «справочник», в котором написано обо всем на свете.

Каждый раз, когда высокая скала нависает над железнодорожной колеей, Фройка наклоняет голову, словно боится, чтобы камень не упал на него, и заслоняет своей широкой ладонью и Ханкину голову тоже.

Фройка рассказывает ей по «справочнику», скольких жертв стоит людям эта железная дорога, и на этих словах вздыхает. Потому что где вода подходит к самым горам, надо было вырубать скалу, чтобы проложить рельсы. А еще прорубали тоннели – такие огромные коридоры. Просто прорубали каменные горы.

Сколько тоннелей, и как в них темно! Поезд сам боится идти сквозь них. Паровоз ревет все время, а колеса грохочут громко. Все пространство заполняют они грохотом и скрежетом.

Ханка жмется к Фройке. Он обнимает ее большой своей рукой и крепко прижимает к себе. Обоим становится уютнее и теплее. А потом, когда с веселым шумом поезд, как пробка из бутылки, вылетает из тоннеля, появляются солнце, свет, свежий ветер.

Но Ханке с Фройкой уже не так уютно, не так тепло. Лева знаменский тоже садится сюда. Он не знает, что спутникам так хорошо. Чтобы что-нибудь сказать, он показывает Ханке на скалы – там высечен портрет Ленина. Он удивляется, кричит: куда только они Ленина затащили – на камни, на горы, напротив Байкала.

Но Ханка не любит Леву. Она не любит таких людей, которые заносятся. На все у него есть свое приключение, и он думает, что лучше, чем знаменский сад, уж и на всем свете нет. Ой-вей! В Киеве как раз лучший!.. Если хочешь достигнуть какой-то «цели», то уж лучше в Биро-Биджан поезжай, а Лева во время всего путешествия везде готов высадиться и остаться… Хоть у него красивые кудрявые волосы, но низкий лоб и, пожалуй, маленькая голова… Ханка ему не ответит. Лучше она ближе придвинется к Фройке и будет показывать ему на телеграфные столбы, что все время бегут за поездом. Таки все время. Да нет, не за поездом бегут, а навстречу ему.

По мнению Ханки, телеграфные столбы – самые верные сторожа поездов. Эх, если бы люди были такими верными. Везде и всегда они есть. Они карабкаются по горам, долинам, огромным скалам – лишь бы не отстать. А когда поезд заворачивает и издалека можно разглядеть вход в тоннель, и заранее чувствуется приятная дрожь, видно, как возле входа в тоннель стоят, вытянувшись, два стройных столба и нетерпеливо ждут поезда. Наверное, так же нетерпеливо бегут столбы там, на горе, и ждут поезда, а когда поезд вылетает из тоннеля с громким звуком, то стоят они – высокие, стройные – и с радостью его приветствуют.


Меер Альбертон

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *