БИРОБИДЖАНСКИЙ БОГАЧ

(Окончание. Начало в № 19)

БИРОБИДЖАНСКИЙ БОГАЧ

– Как я погляжу, – обращаясь уже к уманцам, заговорил Беленький, – вы не из тех людей, которые трудностей боятся. Я про таких говорю не «ундзэрэ мэчн», как у нас, евреев, принято, а «майнэ мэнчн» – «мои люди», иначе сказать – биробиджанцы. И по моему твердому убеждению, биробиджанец – это человек, который приехал сюда, как я опять же говорю, «весь и со всем, что у него есть». По-другому сказать, приехал, чтобы здесь, у нас новую жизнь для себя начать, дом для себя и своих детей и внуков построить и больше никаких там умыслов да замыслов даже в уме не держать. Всех других-прочих я за биробиджанцев просто не принимаю. Ну и, пожалуй, возьмем тут для примера такого еврея, как – вот он – наш Шлойме Бунимович. Сколько, вы думаете, он здесь живет? Лет восемь однако уж, а вот до прошлого года я его считать за своего еврея и не считал. (При этих словах Бунимович пробурчал себе под нос что-то неразборчивое.) А кто в этом виноват? Сам же он. С первого дня здесь на чемоданах человек сидел. То сюда уехать хотел, то туда перебраться. Короче говоря, не жилось ему никак на одном месте. Только в один прекрасный день, наконец, дошло до него пусть хоть уж каким-никаким хозяйством обзавестись. Смотрю, избу себе построил, садик рядом посадил… Да и в артели – это вам все скажут – у него с работой дела пошли веселей. Что? Или я что-то не то и не так сказал, Шлойме?

– Да все так. Зачем тут мне надо спорить? – согласился Бунимович со вздохом самоосуждения. – Быть бы мне сразу-то поумней…

– Да, у того, кто приезжает к нам сюда как к себе домой, у того тут и жизнь налаживается, – продолжал Беленький. – И разве не благодаря таким людям наш Биробиджан городом стал? Так что теперь здесь жить можно и, если можешь, то и хорошо можно жить. Только ведь не сразу и не само собой все оно получается. Я сам тому свидетель живой. Видели бы вы, какие тут поначалу условия были… Тяжко нам приходилось, что уж там скрывать. Вот, говорят, человек в муках рождается, а разве и город не так же? Только я так скажу: у любого доброго дела легкого начала наверняка не бывает, но если человек за такое дело взялся да от него не отступился, все как надо  получается. О заработках то же самое можно сказать. Вот меня тут сейчас богачом называют. Вроде как и не совсем всерьез, только ведь и неспроста. Дом я себе построил? Построил. Хороший дом, красивый. Корова у нас в хозяйстве, пару свиней каждый год откармливаем, ну а о работе моей здесь вам уже сказали… Да, теперь у меня здесь и сад есть свой, и огород приличный. Сами с этого всего неплохо питаемся, еще и на продажу кое-что остается. Ну так богач я или нет? Только учтите, что в Биробиджане таких богатеев, как я, не так уж и мало. Могу для примера назвать хотя бы Мойшу Городецкого, дамского портного со швейной фабрики, и  еще добрый десяток биробиджанцев, таких, которые куда как богаче меня. Короче, если хотите сегодня вечерком заглянуть ко мне в гости – милости просим. В доме у меня есть пожалуй что все, что в хороших  домах иметь принято. Только вот чемоданов у меня вы при всем своем желании точно не найдете, – со смехом заключил свой монолог «богач» Юда Беленький.

За разговорами уманские сапожники уже и забыли, зачем они пришли в «Новый путь». Хотя, кажись, сколько вопросов они поначалу хотели задать биробиджанским! Случилось же так, что здешний «богач» Юда Беленький легко и просто ответил на все так и не прозвучавшие вопросы уманцев, и теперь обоим им оставалось только решить, где они будут работать. А начать и продолжать трудиться здесь уж наверное стоит только так, как это вышло-получилось у самого этого Юды Беленького, у того Мойши Городецкого и у всех других биробиджанцев с солидным дальневосточным стажем. Ведь не вдруг и не сразу брошенное в борозду зерно тяжелым колосом становится, а камень, как сказал давеча на вокзале кто-то из здешних казаков, только на одном месте мхом обрастает.

Тут в дверях мастерской появился председатель артели и торжественно объявил:

– Внимание, товарищи! Он сегодня опять  к нам придет.

– Слушайте, а чего это вы все молчите? Объясните новым товарищам, о ком я говорю. «Он» – это Хазанов, артист нашего Биробиджанского еврейского государственного театра имени Кагановича. Если вы нашего Хазанова увидите, вы обязательно скажете, что перед вами стоит живой Тевье-молочник – именно такой человек,  каким точь-в-точь и представляют себе наши биробиджанцы шолом-алейхемовского героя  после того, как Хазанов выступил на сцене в роли Тевье.

И далее уманцам была рассказана следующая  история. С месяц назад сапожники «Нового пути» всем коллективом побывали в театре, где шел спектакль с участием Хазанова в его коронной роли, и  были прямо-таки восхищены игрой талантливого актера. На  следующий день артельщики отправили своего человека в дом Хазанова, чтобы узнать размеры обуви членов его семейства. Самого его дома в то время не оказалось.

– Вы же хорошо знаете Тевье-молочника? – обратился посланец артели к жене актера. – Вчера ваш супруг заказал мне пошить обувь для всей вашей семьи. Так вот я сейчас пришел снять с вас мерки.

Спустя несколько дней к Хазановым, рассчитав, когда главы семейства снова не было дома, к ним опять явился (уже другой) сапожник из артели и вручил жене актера красивую коробку с несколькими парами туфель. На крышке коробки было написано: «Подарок нашему дорогому Тевье-молочнику от почитателей его таланта».

В тот же день в артель «Новый путь» пришел сам Хазанов и прямо с порога спросил:

– Это вы мне прислали подарок?

Не услышав от присутствующих ни слова в ответ, после некоторого молчания пришедший сказал:

– Ну хорошо. Как это там в одном из наших мидрашей написано? «За добро плати добром, за зло – справедливостью». Так, кажется?

– Так. Да разве ж Тевье ошибается?

–  Так вот почитатели – пусть они все мне будут только здоровыми – должны знать и быть уверенными, что советские артисты высоко ценят подарки от народа. И лично я буду теперь считать себя должником ваших прекрасных мастеров.

– Приятно вас слышать. А мы, со своей стороны, готовы дать вам возможность с вашим долгом таки рассчитаться, – отозвался со своего места Юда Беленький.

– Каким же образом, уважаемый?

– А вы найдите время прийти к нам сюда, чтобы  почитать нам что-нибудь  из рассказов Шолом-Алейхема.

И, не ожидая от Хазанова ответа на предложение Юды, сапожники стали наперебой называть заглавия шолом-алейхемовских историй.

– О, да я вижу, народ здесь у вас собрался знающий, – откликнулся «Тевье». – Предложение принимается!

Тут же было решено: раз в неделю Хазанов будет приходить в артель и читать сапожникам произведения Шолом-Алейхема. Правда, с одним условием: поскольку вечерами артист занят в своем театре, в «Новом пути» он будет выступать в дневное время. Одна загвоздка: днем в артели люди тоже без дела не сидят. Уговорились так: в день, когда к  мастеровым  будет приходить чтец, артель будет заканчивать работу на час позже обычного.

В первый же день выступления Тевье-Хазанова перед сапожниками в мастерской «Нового пути» собрались все их семьи: в помещении, что называется, яблоку негде было упасть. Везде, где можно было сидеть, люди сидели, везде, где можно было стоять, люди стояли. Но настроение у всех присутствующих было прямо-таки праздничное. Радовал глаз и большой портрет Шолом-Алейхема, вывешенный на стене, на самом видном месте.

На этот раз Хазанов читал шолом-алейхемовский рассказ «Если бы я был Ротшильдом». Уже первые слова чтеца с импровизированной сцены были встречены громким смехом слушателей. Люди смеялись от души, хохотали до слез на глазах. И только тогда когда артист, выдержав паузу, с непередаваемой интонацией произнес: «И где же мне взять трешницу, чтобы достойно встретить субботу?», в «зале» воцарилась тишина. Наверняка каждый невольно погрузился в воспоминания о собственном тяжелом прошлом, о постоянной нужде, с которой в полунищих местечках довелось быть близко знакомым каждому из присутствующих.

– Это точно из нашего старого Василькова история взята, – нарушил тишину взволнованный голос одного из сапожников.

– Э, а разве ж в наших Прилуках таких мечтателей о ротшильдовских капиталах мало было?

– А у нас в Каменец-Подольском тоже, помню…

– А вот в Биробиджане сейчас таких горе-ротшильдов теперь нет, – прервал незаконченную реплику биробиджанский «богач» Юда Беленький. И обращаясь уже к переселенцам из Умани, уверенно заключил:

– Мечты мечтами, слова словами… И если  вы  слышали то, что я вам тут говорил, да еще и хорошо слышали, нет ничего на земле главнее дел  наших. И тот, кто понимает это умом и сердцем, тот и есть наш человек – человек из Биробиджана. Верно я говорю, хаверим?

Перевод с идиша  Валерия Фоменко


Самуил Гордон

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *