«Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»

«Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»

К  30-летию Приамурского государственного университета имени Шолом-Алейхема

В начале 1990-х годов епископом в Хабаровске был владыка Иннокентий (Васильев). Казалось бы, как это может быть связано с воспоминаниями о вузе-юбиляре? А вот как.

Единственный вуз области неизбежно оказывался близко к центру местных политических, общественных, религиозных событий. Нас, преподавателей, приглашали высказаться по самым разным вопросам на самых разных площадках. И в СМИ, конечно. С 1992 года, когда возник ИКАРП ДВО РАН, к этим экспертным ситуациям стали приобщать и его сотрудников. Помню, как Михаил Заридер на местном радио в формате круглого стола брал интервью у меня и у первого директора ИКАРПа Феликса Рянского (позже трагически погибшего в Нижневартовске).

Это было время встреч с самыми разными людьми.

Однажды знакомый священник, уже упомянутый мной отец Димитрий (сейчас иеромонах Иоанн), попросил меня принять участие в одном событии – встрече губернатора (тогда еще, кажется, главы администрации ЕАО) Николая Волкова с епископом Иннокентием. В то время хабаровский епископ был и нашим владыкой, поскольку собственной епархии в области еще не было. (Она будет образована позже, в начале нулевых, в силу некоторых особенных обстоятельств.)

Встреча проходила неформально, в небольшом банкетном зале ресторана гостиницы «Восток». Почему отец Димитрий позвал меня? Наверное, потому, что другой присутствовавший на этой встрече священник, отец Сергий, привел с собой двух хорошо упакованных молодых людей, которые стали щедрыми благотворителями его прихода. У моего знакомого таких связей тогда не было, и он позвал меня. Кроме того, мы дружили. И продолжаем дружить.

Ну вот, сидим. За окнами яркий и свежий июнь. Конечно, произносятся тосты. Отец Сергий и его спонсоры ведут речь о каких-то подаренных приходу Св. Пантелеймона уазиках и еще о чем-то таком. Иннокентий вежливо слушает, Волков одобрительно кивает.

А нужно знать, что Николай Михайлович Волков как руководящий работник был человеком властным и, скажем так, самодержавным. В прошлом строитель. Таких по традиции называют «крепкий хозяйственник» (что бы это ни значило). Противоречий и тем более противодействий он не любил. Прервать своего рода отчет о растущем хозяйственном благосостоянии одного из биробиджанских приходов было бы не совсем разумно, поскольку эта тема явно пришлась главе администрации по душе. И тем не менее я решился.

Встал и сказал о том, что хотел бы поднять тост за людей, которые приводят нас в православие, а не за уазики, хотя они, разумеется, тоже важны. И предложил выпить за здоровье отца Димитрия. Отец Сергий нахмурился, Волков вопросительно и недовольно поднял брови. Возможно, в моих словах об уазиках ему послышалось демонстративное пренебрежение к заботам деловых людей.

В этот момент владыка Иннокентий, который, слушая тосты, задумчиво ковырял вилкой у себя в тарелке, вдруг поднял голову и негромко, но отчетливо произнес, глядя перед собой: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых».

Священники, конечно, прекрасно поняли смысл этого иносказания, а Николай Михайлович — нет. Он как-то растерянно оглянулся по сторонам и спросил: а это о чем, про нечестивых-то? Владыка ответил: да так, Божественное, вроде молитвы.

Тема была закрыта. Тост был принят volens nolens.

Потом мне пришлось быть знакомым с разными иерархами, но самое сильное впечатление осталось от владыки Иннокентия и произнесенных им слов из первого псалма. (Я нередко произносил их про себя в разных ситуациях после этого случая.)

Еще одна интересная встреча, уже никак не связанная с религией и церковью, произошла недалеко от Сан-Франциско. Я приехал в этот город, чтобы повидаться с тяжело больным братом, и на пару дней по настоянию брата уехал в соседнюю Неваду, в городок Рино. На обратном пути наш автобус остановился на горном перевале, который был закрыт из-за сильного снегопада. Я вышел из автобуса покурить и вступил в беседу с другим курящим – русскоязычным евреем из Сан-Диего, бывшим соотечественником. Судя по специфическому акценту, он был родом откуда-то из южнорусских земель.

Собственно, вся беседа состояла из трех вопросов и трех ответов. Я увидел на пальце собеседника большой серебряный перстень с характерной исторической анаграммой «N» и спросил: что, Наполеон? Ответ был снисходительным: нет, Наум… После этого как вежливый человек Наум спросил в свою очередь меня: а вы откуда? Я ответил. Тогда он задал еще один вопрос: а шо, в этом городе еще есть люди? Подоплека вопроса была понятна, и я весело кивнул головой. Он был удовлетворен.

Кстати, в ту поездку я написал для русскоязычной американской газеты «Кстати» статью под названием «Есть в Биробиджане педагогический институт». Кто-то мне потом говорил, что это была первая публикация о нашем вузе в Сан-Франциско и окрестностях. Возможно, это и так. Мало ли где о нас еще не писали.

В начале 1990-х город (или район) выделил для преподавателей вуза земельные участки на Птичнике. В тогдашних условиях, когда приходилось не столько жить, сколько выживать и перебиваться, это было хорошей помощью. Другое дело, что совсем немногие смогли извлечь из этой земли что-то осязаемое: вузовский работник, как правило, не самый хороший земледелец. Да и личного транспорта не было. И земля была довольно тяжелой: почти чистый, убитый предыдущими совхозными посадками и небрежными распашками суглинок с редкими включениями релочного гумуса.

В середине десятилетия вслед за многими коллегами я бросил эту землю, но воспоминания о ней  до сих пор почему-то светлые. Мой участок примыкал к небольшой релке, в которой росли грибы и папоротник…

В 1996 году по предложению Бориса Ентильевича Фишмана я вошел в проект «Переподготовка учителей-гуманитариев». Это было отчасти весело и совсем не похоже на то, к чему мы привыкли в вузовских аудиториях. Проект оказался для меня очень важной профессиональной школой: он учил с колес организовывать встречу со слушателями так, как ты никогда до этого не делал. Например, организовывать диспуты и работу в малых группах. И вообще — приучал к осмысленной свободе в работе с людьми. Ночные утверждения завтрашнего расписания занятий были чем-то вроде абордажа (здесь нужен смайлик).

Все воды и волны российских экономических и образовательных реформ прошли над нами. И продолжают идти. Тем не менее мы выжили. Прошли первые конференции на базе вуза, вышли в свет первые сборники научных работ. Была открыта аспирантура. В середине и второй половине 1990-х институт стал активно расширяться: он прирос тремя корпусами, появились первые отдаленные филиалы. Даже такие серьезные потрясения, как дефолт 1998 года и очередная потеря накоплений, не прервали этот рост.

Я всегда удивлялся запасу прочности наших людей. Как будто их характеры прошли какое-то замысловатое легирование. Кажется, и посреди апокалипсиса они выроют себе небольшую землянку и по возможности уютно устроятся в ней.

В конце 1990-х под ударами очередных экономических неурядиц вуз был нашей землянкой «в три наката», нашим ковчегом, который выдержал все внешние удары и внутренние нестроения и сохранил свое маленькое и несмотря ни на что дружное население.

При дверях были двухтысячные. Они станут совсем другими. Для меня, во всяком случае.


Автор: Павел Толстогузов

Комментарий “«Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»”

  1. Спасибо, глубокоуважаемый Павел Николаевич, за Веру и Надежду. За подлинность. За воспоминания, к которым можно присоединиться, и представить в собственных картинках этот путь. Желаю преподавателям и сотрудникам Приамурского университета имени Шолом-Алейхема здоровья, творческих успехов, уверенности в завтрашнем дне!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *