Человек-зигзаг

Человек-зигзаг

Олега Черномаза

22 сентября один из опытнейших журналистов ЕАО Валерий Петрович Фоменко отметил своё 75-летие. Говорят, в юбилеи принято подводить какие-то итоги: что сделано, что осталось нереализованным

Ну и давать напутствия молодому поколению (дать на орехи, уточнил бы мой герой). Валерий Фоменко из тех людей, кто сделал себя сам, и потому в предъюбилейном интервью он не сыпал именами ни благодетелей, ни конструктивных оппонентов, ни врагов. Привычка отвечать за свои слова у него  профессиональная. 

Параллельно с дорогой предков

«Человек, который родился в пору, когда улетают на юг журавли, не будет знать в своей жизни ни счастья, ни покоя».  Словами этой болгарской приметы я когда-то начал очерк о Ефиме Кудише – фронтовике, журналисте и неутомимом нашем краеведе. А если при всём том речь шла о человеке еврейской национальности, то как раз всё в точку… Сколько он дорог, бедный, прошёл, сколько при всём этом сделал всего хорошего, оставив о себе светлую память во многих делах. Дай бог, всем так… 

А теперь – о себе. Родился я в тридцать девятом в украинском селе Лежаново в Алтайском крае. Села того ныне не существует. Оттуда во время Отечественной на фронт ушли 119 мужиков, домой вернулось — пятеро. Пацанам там рано приходилось становиться мужчинами…

Писать же я начал со школьных лет ещё. В  местной районке «Боевой клич» (это в Сростинском – «шукшинском» – районе, между прочим). Занялся этим в подражание своему дядюшке – он учитель был. У нас вообще вся родня – учителя, учителя, учителя… Я сам в третьем поколении по образованию учитель-русовед. И математики были у нас, и историки, одна из сестёр моих французский язык преподавала, брат преподаёт в институте культуры в Барнауле, кандидат наук, моя жена тоже кандидат.  Сын мой окончил два вуза и получил целый «букет» специальностей – информатика и английский, а потом ещё психология. Живёт вот только в Австралии. 

«Служить бы рад. Прислуживаться тошно»

Юношей я в армию хотел поскорей. У нас в Сибири так принято считать: не служил, значит, не мужчина; значит, со здоровьем что-то не так. В том числе и по мужской части. Уважающая себя девушка сторонкой такого обойдёт. А служил я в стройбатском «спецназе»: в глухой тайге (мы не представляли даже, где это в точности) выгрузили нас на «пятачок». Сперва жили – это зимой! – в палатках, а потом строили какой-то объект. Что-то вроде рукотворной пещеры или метро. Хороший жизненный опыт. А физической работы я никогда не боялся.

После армии служил в системе МВД, в колонии. Жуткое место. Всюду замки, железные двери, изгороди – колючка, это – нельзя, сюда – не ходи. Как будто сам срок «отбываешь». В одно из дежурств медик колонии  указала мне этак внушительно – руки у осуждённых перед обедом плохо отмыты после слесарки. А я ей: «Сначала б вы озаботились, чтобы горячая вода для этого была. Ледяной из-под крана нормально не отмоешь». А медичка была женой начальника режима.  Ну и, соответственно, стал ощущать я к себе повышенное внимание. 

Потом был ещё эпизод. Молоденького парнишку освобождали, а у него родных – никого, выйти на свободу он мог только в «синьке» – тогдашней униформе заключённых. А у меня как раз  оставалась одежда, из которой я вырос. Принёс парню. А это – не шутка! – нарушение режима! Ещё один скандал с начальством случился… Вот после того-то я и вышел «на волю», а точнее переквалифицировался в  участкового милиционера. Вот это мне было по душе. Некоторых жильцов в тогдашних коммунальных квартирах я тогда чуть ли не по запаху узнавал. Вот здесь – славяне, здесь – евреи, а здесь – корейцы.  Тогда ещё во многих семьях крепко держались обычаев мест, из которых приезжали люди,  не было нынешней нивелировки быта, и запахи национальной кухни в коридоре были «вкусом нации». 

«…Мы говорим на разных языках»

Мне нравится изречение: «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек». А ведь любой язык – это круг совершенно новых знаний. Я уже говорил, что наше село на Алтае было украинским. Так що я ридну мову розумию ще дуже добрэ.  Говорю, правда, без акцента. Но я почти без акцента говорю и по-немецки. В школе у нас была отличная «немка», в смысле, настоящая немка. Она по-русски говорила с акцентом и не  всегда правильно грамматически. А к немецкому мы, пацаны послевоенного времени, как относились, это уже понятно. 

Пока я служил в армии, надумал поступать в институт. Значит, надо сдавать экзамен по иностранному языку. А я всё забыл. Начисто забыл за ненадобностью. Тогда достал какой-то внушительный учебник немецкого и засел за изучение в свободное время. Носил словарик за ремнём. Порой заучишься и начинаешь во сне бормотать в казарме по-немецки. А времена послесталинские! Старшина прозвал меня «рядовой Гитлеренко». Но книжку под ремнём (не по уставу) носить разрешал…

После армии остался я на Дальнем Востоке. Поступаю в Хабаровский пединститут и прямо на пять с плюсом сдаю немецкий. Оказалось, я выучил из него даже лишнее, сверх школьной программы то есть. Я же не знал, где мне надо остановиться… 

Кстати сказать, считаю, в нашей области надо было поддерживать в школах именно немецкий язык, не увлекаясь модой на английский. Тогда бы молодые так стремительно не забыли идиш, с которым я позднее и сам познакомился через немецкий.

Неудобная профессия

Милицейская жизнь дала немало сюжетов, которые выливались в зарисовки, заметки. С ними я приходил в «Биробиджанскую звезду» и однажды остался в редакционном штате.  Я когда в милиции служил – у меня в городе было немало, как их тогда именовали, «доверенных лиц». И став газетчиком, я тут же начал обзаводиться «агентурой». Это здорово помогало. Я знал то, чего от меня не ждали. И писал об этом. 

Потом Фёдор Андреевич Фетисов, тогдашний зам. главного редактора, раскусил, что я «сельхозник» (после школы я в пятьдесят седьмом по комсомольской путёвке поехал в целинный сов-хоз с двумя своими одноклас-сниками). Был  бригадиром на ферме, потом слесарил (это уже перед самой армией). А потом меня – уж так сложилось – пригласили на радио, и я там вроде неплохо освоился. В восемьдесят девятом даже стал одним из призёров  конкурса журналистов-аграрников Сибири и Дальнего Востока в Чите («Притяжение земли», помню, тот  конкурс назывался). Но вот однажды позвонил мне тот же Фетисов и предложил: «Переходи-ка ты снова к нам». Я перешёл: пишу я как-то всё же лучше, чем говорю. Но радио дало мне немало. На учёбу, на представительные семинары нас, «радийщиков», тогда часто отправляли. Так довелось прослушать лекции и познакомиться лично с Чередниченко, Познером, Цветовым. Было чему поучиться.

В начале девяностых я очутился в Китае в качестве преподавателя русского языка в одном из тамошних вузов. Зарплату мне назначили приличную, жил, можно сказать, на всём готовом, студенты – дай бог каждому преподавателю таких иметь. Как-то подошли ко мне двое пареньков: «Тсиньайдэ лаоши («дорогой учитель», значит), а можно вас домой после занятий провожать, чтобы по дороге была у нас практика языка?» Я «домой» ходил пешком, поэтому согласился – пусть будет компания. И ученики  сопровождали меня в любую погоду. Я учил их русскому, они учили меня китайскому. А когда я узнал, что для прогулки со мной студенты ездят на велосипедах из деревни, что в пятнадцати километрах от города, я прямо-таки проникся к ним глубоким уважением. Вот это настоящая тяга к знаниям! 

В тёплой и на диво ухоженной провинции Цзилинь жилось мне неплохо, но не всё же время жить на чужбине. Жена в это время в Москве диссертацию защищала, дети одни, надо было собираться домой. Сорвался из Поднебесной прямо в середине учебного года.

Последнее моё официальное место работы в СМИ – газета «Биробиджанер штерн». После возвращения из Китая приняли  меня туда на полставочки корреспондентом. Через полтора года я был уже заместителем главного редактора. Характера своего, ясное дело, не менял, как указывали – не жил и не работал. А газета правительственная. Поэтому по достижении мной пенсионного возраста со мной тут же и расстались. На пенсию не прожить. Пошёл в дворники. Правда, через некоторое время «подобрала» меня владелица газеты «Ди Вох» Людмила Небурова. Некоторое время работал у неё. Потом несколько лет был литературным редактором в институте усовершенствования учителей. И одновременно – преподавателем-почасовиком в ПГУ на отделении журналистики. 

Что о наших студентах сказать можно? То, что школа им мало сейчас даёт. И почему-то все или почти все они хотят быть телевизионщиками. Мода? Или по В.И. Ленину: «Покуда народ наш безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк». 

Частенько наши дипломированные журналисты идут в рекламу, работают «около» СМИ, обслуживая чьи-то бизнес-интересы. Многих такое вполне устраивает: очевидно, некоторые из таких «околожурналистов» не видят разницы между «служить», «обслуживать» и «прислуживать». То ли в школе их этому недоучили, то ли уж сама жизнь так вот, на рыночный манер, устраивается…

Если о себе говорить, я по натуре газетчик и письменное для меня – святое. Техника техникой, эфиры эфирами, а вот то, что когда-то ещё гусиными перьями писалось, столетиями живёт и прославляется. По моему убеждению, радио и телевидение тоже нужны. Но радио должно быть как можно эмоциональнее, телевидение – зорче и проникновеннее, а дело газеты – не только факты «подавать», а ещё и глубоко их осмысливать. Тут каждому – своё… Но, увы, техника, облегчающая нашу жизнь, облегчает и восприятие информации: мы походя слушаем радио, в пол-уха и в полглаза воспринимаем ТВ. А вот читать можно только сосредоточенно. Ну и задумайтесь: сколько слов в мире звучит и сколько их достойно того, чтобы лечь на бумагу. Разница огромная! 

Как-то на радио у нас была встреча со старшеклассниками, которые хотели пойти в журналистику. Один из них спрашивает меня: «Как бы вы определили одним словом свою жизнь?» Я отвечаю: «Зигзаг». Ну а зигзаг — это что? Круто изломанная линия, которая не известно когда и где будет прервана. Люди творческих профессий должны уходить на покой (да и уходят), грубо говоря, только вперёд ногами. И шестьдесят лет для человека творческой профессии (будь то скульптор или художник, артист или журналист) пенсионным в принципе быть не может. 

Я, например, без дела чувствую себя чем-то вроде нуля. Сейчас надо думать, как и чем себя занять. Может, на зиму кочегаром-истопником где-нибудь пристроиться? Ещё на первых курсах института эту профессию когда-то неплохо освоил.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *