Через Биджан

Через Биджан

Владислава Цапа

Перед Биджаном обоз остановился. Морем лежит Биджан. На десятки километров вправо и на сотни километров влево — вода. Дорога, которая с таким трудом продиралась сюда через тайгу, кончилась, исчезла, оборвалась в сыром прибрежном песке

…Стоит в высоком небе предполуденное солнце и с любопытством смотрит оттуда за гребни дальних сопок: что там за ними? А все то же и там — укрытая сплошь гигантскими деревьями, путаными кустарниками и высокими цветущими травами земля. Извиваясь, тянется по этой земле узкая дорога. И движется по той дороге обоз. С обеих сторон вплотную к дороге подступает тайга. Там, в ее зеленом сумраке, хлопают фазаньи крылья, живут шорохи звериных троп, там шелест листьев сливается со звоном птичьих кликов и тягучим миллионноголосым хором видимых и невидимых насекомых. 

На головной подводе обоза гордо восседает Абраша Черняк. Его маленькие серые глазки за круглыми стеклами очков, его толстый нос, круглое, влажное сейчас от пота лицо и улыбающийся рот — все лучится радостью. Сама же эта радость катится сейчас за ним на сорока восьми колесах, на двенадцати впряженных в сильных лошадей совхозных телегах. Керосином плещется эта радость в двадцати четырех черных железных бочках. Это таки он, Абраша Черняк, вырвал для совхоза ценнейший груз, чтобы сейчас, в самый разгар уборки урожая, не остановились в полях машины.

Важный человек Абрашка Черняк! На правом боку у него висит наган, на левом — полевая сумка. В нагане (не шути!) прячутся семь смертей — семь боевых патронов. В полевой сумке греются бумаги — комсомольский билет, фактура на топливо для тракторов, полуистрепанный блокнот — что-то вроде дневника, который он, Абрам Черняк, ведет с первого своего дня в этих краях, и письмо с девичьей фотокарточкой. Всю дорогу переполняет сегодня Абрашу радость, и перед мысленным его взором чередой проходят недавние картинки его собственной жизни, совсем другой жизни.

Вот он, одесский мальчишка-подросток, стоит перед пылающей печью пекарни… Вот, не чуя под собой ног от счастья, вприпрыжку мчится по широкому коридору техникума — наконец-то сбылась его мечта и он будет учиться… Вот комсомольское собрание единодушно решает послать товарища Черняка в Биро-Биджан, а потом с песнями, под звонкий смех друзья дают ему бодрые напутствия перед дальней дорогой… Вспоминает Абраша и то, как встретила его эта земля… Но больше всего сейчас в голове его мыслей о том, как удивятся в совхозе, увидев, что он, Черняк, доставил сюда к концу сегодняшнего дня вот эти самые двадцать четыре бочки горючего. И скажут: ну не зря ж, мол, этот парень любит повторять: «Сказано — сделано!»

Эх, если б «сделано»!.. Будто земля разверзлась перед караваном, только что выбравшимся из темного леса. Затопивший косматую зелень берегов, широкий, глубокий, грозный и неодолимый в своем могучем течении, великий вред несет сейчас людям Биджан. «Бицзян» — «Сердитая река» — называют ее китайцы. Где-то там, на другом ее берегу, на не видных отсюда полях вот-вот заглохнут моторы и остановится жатва…

— Что ж это мы встали?! — громко и требовательно произносит Абрам, обращаясь к обозникам, и тут же чувствует всю нелепость собственного вопроса. Люди громко смеются. Они столпились у одной из телег, они по-свойски угощают друг друга табаком, они дружно закуривают и смеются… Авраам Субоцкий, мужик — косая сажень в плечах, высокий, как кедр, с сивой бородой, закрывающей широченную грудь, басит:

— Рассеки, Аврааме, Биджан посохом, аки Моисей  Иордан. Другого совета для тебя не будет у нас…

Субоцкий — из бывших староверов. Пройдя через революцию, давно стал он безбожником, и слова острой шутки выходят из его густо обросшего волосом рта вместе с махорочным дымом (у староверов курить — грех великий). Однако Библию Субоцкий, видно, не забыл. С немым упреком глянул Абрашка на Субоцкого — с язвительной усмешкой посмотрел на Абрашку Субоцкий. Но что до людей реке? Несет и несет она мимо них мутные воды свои. А возчики стоят и ждут. Ждут, будто раньше не знали не ведали, что нельзя перейти пешим ходом через Биджан в пору, когда он и вправду сердит. И предводитель обозников, Абрашка Черняк, кажется, готов с себя сейчас кожу сорвать, чтоб употребить ее на постройку понтонного моста. Ах, вот если бы вдруг как-нибудь и откуда-нибудь появился здесь катер с баржей! Конечно, может, даже и целого дня б не хватило, чтоб перегрузить бочки с горючим с телег на баржу, а на другом берегу — с баржи опять на телеги. Но только и за это время не улетучилась бы, а, напротив того, только усилилась бы радость Абрама Черняка от того, что он лично сумел доказать: если дал слово человек, он себя не пощадит, а как сказал, так и сделает. Кто б только знал, сколько терпения и изворотливости понадобилось ему, уполномоченному Черняку, чтобы вот эти бочки оказались совсем рядом с полями, на которых идет сейчас жатва. Рядом с полями… Но еще не на полях. «Эх, на что ты только годишься, Абрашка, если раньше и вовремя не додумался ты, глупый человек, позаботиться о том, чтобы «организовать» катер? Или не знал ты, что после больших дождей нет в этой реке места для брода? Так вот и сиди теперь на берегу и жди… чего-нибудь… Эх, ну бывает же так! Люди — вот они, лошади —  все налицо, груз — в полном тебе порядке, все хорошо, да вот только дороги ни для людей, ни для лошадей, ни для груза нет. Нет и не будет. Даже если и очень долго сидеть и ждать. Значит что? Значит, и ждать нечего! Все!» Только вдруг, неожиданно даже для себя самого, почему-то рассмеялся Абрашка. Хоть и негромко, но весело так рассмеялся.

— Панасюк! — неожиданно выкрикивает Черняк фамилию обозника, который стоит к нему ближе остальных. — Та хиба ж це дило для справжной людыны (настоящего человека — укр. — прим. перев.) о так стоять и ждать, пока либо Биджан пересохнет, либо с того берега к нам сюда мост перебросят? Га? Нет уж, давай хоть что-то да делать будем.

Только ни с места не двинулся Панасюк. Ни шага ни вправо, ни влево, ни вперед не сделал и Абрашка. Он думает. О чем, он пожалуй что и сам себе не скажет сейчас. Поскольку сдается ему, что ни о чем он вовсе и не думает. Да и над чем тут, скажите на милость, голову ломать, если не думать надо, а через вот эту клятую реку вот это самое  горючее переправить надо?! И все!

Если бы кому-нибудь удалось изобрести прибор вроде фотоаппарата, регистрирующего движение человеческих чувств и мыслей, включенный в данный момент прибор этот отобразил бы сложнейшую картину внутренней борьбы в душе Абрама Черняка. На картине этой вы увидели бы вот эту реку и стремительное ее течение. Увидели бы группу мужиков на берегу, которым, если сказать по правде, наплевать и на совхозный хлеб, и на горючее для машин, и вообще на все, что не касается каждого из них лично. А при них, возчиках, — двенадцать пар лошадей, двенадцать телег и двадцать четыре бочки горючего. И увидели бы Абрашку Черняка, бывшего одесского пекаря, комсомольца, невысокого парня в очках с лицом, круглым, как полная луна, с тяжелым наганом на одном боку и с полевой сумкой, в которой лежит письмо от любимой девушки, — на другом. И думает сейчас этот парень о том, что орденов за переправу через эту реку, конечно, не дают, но где-то на другом ее берегу есть катер и баржа. Но вот только если их ждать, пройдет полтора, а то и двое суток. Просто сидеть и ждать. И казниться бездельем. 

бросился в воду. А ведь мог бы тоже показать себя героем! Не зря ж он служил в армии. Например, стрелял он лучше, чем его сосед по строю справа, с гимнастической кобылой и перекладиной ладил уверенней, чем сосед слева. Вот разве что на занятиях-политбоях он неожиданно для всех совершенно сникал и терял дар речи. Во всем же прочем и остальном был Пацюк парнем хоть куда — простым, работящим, хотя и не прочь был иногда прихвастнуть. Далее в ряду наблюдающих за переправой стоят Василий, Иван и Федор — три брата Трегубы, похожие друг на друга как две капли воды — одинаково высокие, с одинаковыми тёмными чубами и постоянной полуулыбкой в горячих черных глазах.

Светлое пятно на гладкой водной поверхности, между тем, становится все меньше и меньше. Обозники стоят. Смотрят. Молчат. Андрей Кизяк, малорослый шустрый мужичонка с острой бородкой и хитрыми искрами-иголочками в зеленых глазках, видимо, не выдержав напряжения, снял ремень и, поигрывая им в воздухе, потрусил в ближайшие кусты. Когда он через несколько минут вернулся оттуда и присоединился к остальным, Абрам уже стоял на другом берегу и размахивал руками. Рядом с ним отряхивалась от воды лошадь.

— А чего это мы стоим? — засуетился Кизяк, застегивая ремень поверх рубахи. — Плыть-то, вишь ты, можно. Выходит, надо плыть! — И зашагал к своей телеге с явным намерением распрячь лошадь. За Кизяком нехотя потянулись к подводам и остальные.

— Давай-давай, ребятки, живей! — поторапливает товарищей Кизяк, нежданно-негаданно принявший на себя роль старшего. Возчики, недовольно косясь на новоявленного «командира», начинают распрягать лошадей.

А Черняк уже, глядь, разыскал где-то на том берегу громоздкую и неуклюжую лодку и, вооружившись длинной доской, гребется обратно. На середине реки лодку подхватывает течением, разворачивает то вправо, то влево. Но не поддается Биджану бывший одесский пекарь, на диво сноровисто орудуя самодельным веслом. И утлое кривобокое суденышко таки повинуется дерзкому гребцу. Ай да Абрашка!

Когда лодка уткнулась в песчаный берег, вновь возродилась радость в сердце нашего пловца. Он видит, что возчики распрягают лошадей. Теперь-то ему понятно: горючее будет доставлено к месту назначения быстрее, чем он думал не более часа назад. Некоторые лошади из страха не хотят идти в воду, и Абрам велит привязать их к лодке. Испуганно тараща глаза и всхрапывая, лошади плывут. Возчики тоже не в восторге от сумасбродной затеи уполномоченного: ну какая такая нужда соваться сейчас в реку, разбухшую от дождей? Ты погляди, какая быстрина! А этот сам прет напролом и других за собой тащит… Так что не один из мужиков затаил зло на шустрого пришлого начальника. Тоже выискался! А ведь все с улыбочкой да с приговорочкой, мать его… Но плывут все — и лошади, и рядом с ними — люди. С той только разницей, что люди — не лошади и не простят Абрашке такой выходки.

И странное дело: первым помощником Абрама Черняка на переправе стал не кто иной, как Андрей Кизяк. Он возбужденно носится по берегу, кричит и суетится, подгоняет неторопливых, помогает то одному, то другому. Показывая пример остальным, он первым переворачивает освобожденную от груза телегу и втаскивает ее на раскачивающееся судно. Проходит какое-то время, и Кизяк уже командует разгрузкой лодки на другом берегу реки. Следом за телегами идет переброска через Биджан бочек с горючим. Один рейс — четыре бочки. Двадцать четыре поделить на четыре — получается шесть. И эти шесть переправ делаются!

Абрашка Черняк в одних трусах, в косо сидящих на носу очках, которые никак не вяжутся с его одеянием, ни секунды не стоит без дела и немало удивлен тем, что в этой ситуации ему активней всех помогает Андрей Кизяк, которого он считал, если сказать честно, ленивым, трусоватым да и просто никчемным человечишкой…

Между тем солнце уже перевалило далеко за полдень и искоса смотрит на то, что творится сейчас на Биджане: уверенно скользит по широкой реке лодка, сверкают колеса перевернутых телег, высоко задрав над водой головы, плывут за лодкой кони, возбужденно перекликаются возчики. Слышнее всех голос Андрея Кизяка. Радуется Пацюк: вот и ему довелось вместе со всеми испытать себя на реке. А Абрашка сейчас просто мечтает о том, чтобы его увидела его Эстер. Прямо вот здесь — на середине реки и вместе со всем тем, что его окружает сейчас. Нет, он, Абрам Черняк, стоит того, чтобы получать от любимой ее письма…

Переправа обоза закончена. Абрашка готов пуститься в пляс. Вот они, те самые бочки с горючим! Лежат на горячем песке, словно сытые быки на отдыхе. А передки телег похожи сейчас на лафеты пушек после трудного боя. Меж тем возле подвод, громко переговариваясь и покрикивая на лошадей, хлопочут возчики. И только теперь бывший одесский пекарь Абрашка Черняк четко осознает: здесь, на Биджане, сделал он большое дело — дело, которое можно сравнить по своей серьезности вот с этой самой рекой. Он готов прыгать от распирающих его чувств. Но вместо этого он громко и радостно кричит Субоцкому чуть ли не в самое ухо:

— Авраам! Могу тебе дать сегодня десять Моисеев на Иордане за одного Андрюшку Кизяка на Биджане! Сказано — сделано. Вот!

Но Андрей Кизяк не услышал похвалы себе. С истошным криком он бросается к берегу и вот уже вразмашку пластает руками воздух над головой, не переставая кричать. Прежде чем понять, что случилось, все видят быстро уносимую течением черную лодку. Солоно выругавшись, Кизяк разворачивается и гребет обратно к берегу. И только тут Абрашку обжигает мысль: его одежда, полевая сумка и пистолет с семью патронами остались на том берегу. У него прямо-таки темнеет в глазах. Он срывает с носа очки, протирает их измазанными пальцами и растерянно озирается. Возчики громко и обидно хохочут. Эх, ну какой же ты, Абрашка, пролетарий и строитель социализма, если ты так небрежно обошелся с оружием, доверенными тебе документами, с комсомольским билетом и письмом от самого близкого тебе человека! Нет и нет! И грош тебе цена. Разве ж может такой человек, как ты, считать себя творцом светлого будущего на целой планете, если не сумел  достойно справиться с обычным делом?

…Широко разлился мутный Биджан. Мощно несет он воды свои. И старая, но такая надежная лодка уже маячит далеко-далеко едва видной точкой. А солнце все ниже опускается к синеющим сопкам, будто насмехаясь над бывшим пекарем из Одессы.

— Ах, сукины вы сыны! — неизвестно о ком думает вслух Абрашка, пристально смотрит на воду и, полуобернувшись к возчикам, гневно кричит:

— Ну чего глаза вытаращили? Самая трудная часть работы сделана. Собирайте телеги, запрягайте лошадей! Сказано — исполняйте! — и с этими словами решительно шагает к берегу. «Ах, сукины сыны!» — еще раз ругнулся Абрашка, с силой шлепнув по воде правой рукой: нет, Биджан, не на того ты, брат, напал!

Смолкли возчики. С удивлением смотрят на Черняка: откуда в этом очкарике столько сил? Вишь, как отмахивает.

Выбравшись на левый берег, Абрашка оглядывается назад. Там все в порядке. А командование обозом, кажется, снова принял на себя Кизяк. «Ну да ладно, — думает парень. —  Теперь не им, а мне надо торопиться». Но на истоптанном и исчерченном колесами прибрежном пятачке нигде не видно ни одежки, ни полевой сумки, ни револьвера в потертой кобуре. Этого еще не хватало! И Абрашка чувствует, как по его спине ползут холодные мурашки. Ведь это ж… все?! Он обшаривает растерянным взглядом молчаливые кусты, узкую полоску песка… Нигде и ничего. Он смотрит на другой берег. Там хлопочут возле подвод возчики. Про него они сейчас, кажется, просто забыли. «Ах, сукины сыны!» — повторяет Абрашка то со злом, то в отчаянной растерянности, кружа по прибрежным кустам и кочкам. Земля под ногами истоптана, помята, к тому же Абрашка в точности не помнит, где он раздевался. Вот тут? Да нет, как будто левее. Или где?.. Поиски продолжаются. Время идет. А на другом берегу, видит он боковым зрением, уже запряжены лошади, уже погружены на телеги черные бочки, все уже готовы двинуться дальше. Получается, что это только он, Абрам Черняк, задерживает тех, кого только что вел за собой, торопил, подгонял. С той стороны ему уже машет рукой и что-то кричит Авраам Субоцкий. Кажется, он показывает ему на солнце: смотри, мол, уже и день кончается. А может, и просто смеется над незадачливым начальником. «Ты прав, Субоцкий, — мысленно отвечает он Аврааму. — Это я, голова садовая, сукин сын», — и неожиданно для себя спотыкается о кучку песка, из которой показывается кончик ремня и помятый рукав гимнастерки. Ну как же он не мог вспомнить вот это самое место, деревянная голова?!

Обратно Абрашка плывет, привязав одежду к голове поясным ремнем, держа в правой руке пистолет. Да только не чувствует сейчас Абрашка никакой радости. Вместо нее он ощущает вдруг страшную тяжесть в руках и ногах. Перед глазами его плывут комки мутной пены, сквозь расползающиеся капли на стеклах очков видит он узкую полосу далекого темного берега и красное пятно низкого солнца. На самой середине реки пловца отнесло далеко влево от места переправы. Сейчас только он сам может оценить положение, в котором оказался. Неужто одолела дерзкого парня сердитая река Биджан? Это все? Сердце Абрама начинает бешено колотиться, по всему телу разливается непонятная жаркая тяжесть. Ему хочется крикнуть, но он сдерживает себя и старается успокоиться. «Не сдавать! Не сдавать!» — словно чьей-то чужой командой бьются в голове два слова, и пловец продолжает из последних сил работать руками, уже теряя и направление движения, и цель.

Если бы закричал сейчас Абрашка, возчики бы поняли его положение. Но он продолжает плыть, а они молча наблюдают за ним. Стоят, курят, ждут… Первым отчаянное положение Черняка понимает младший из братьев Трегубов и, отшвырнув далеко в сторону окурок, бросается к реке. 

— Куд-да?! — в один голос кричат двое старших. — Аль жить надоело? Тоже герой выискался.

— Брось, Федя, горячиться, — подает голос и Авраам Субоцкий. — Этот парень, если ему надо, и до самого рая сам доберется.

Дмитро Пацюк оторопело смотрит на товарищей: ведь погибнуть может человек! Уже бессильно скользит по воде кобура в правой руке пловца, едва видна из воды его голова. Ну тонет же! А он, Пацюк, стоит и смотрит. Как все. И никогда ему никто не скажет: «Ты настоящий герой, Дмитро Пацюк!»

И вот Пацюк, на ходу сдирая с себя рубаху, бросается к берегу. Никогда не плавал так быстро отличник боевой подготовки красноармеец Пацюк! Опустив лицо вниз и закрыв глаза, Дмитро наискось отмахивает саженками расстояние до утопающего Черняка. Давай-давай, Дмитро! Боец обязан спасти командира. По уставу обязан. И вот он у цели. Крепко вцепившись в густые волосы утопающего, он быстро тянет его за собой.

Уже возле самого берега Черняк осознает, что он не плывет, а просто лежит в воде и кто-то тянет его за собой. Открыв глаза, он видит возле себя другого человека. Но кто он, сообразить Абрашка не может. И только на берегу понимает, кто его вытащил из воды. Дмитро Пацюк. Вот он и сам, посиневший от холода, пошатываясь словно пьяный, стоит перед Черняком. А тот лежит на теплом песке, совсем не чувствуя тепла. Но чего это он лежит? Разве уже никуда не надо ехать? Постепенно приходя в себя, он медленно поднимается, дрожащими руками натягивает на себя мокрую одежду, вытряхивает из полевой сумки остатки воды. Обоз с горючим уже давно готов тронуться в путь. На правом боку у Абрашки — наган, на левом — полевая сумка. Все в порядке, товарищ уполномоченный. А то, что все тело колотит знобкая дрожь и то ли от пережитого волнения, то ли от холода стучат зубы, так это пройдет.

Рядом с Абрашкой усаживается на его подводу Пацюк, косит глазом на спасенного им человека и думает: «А ведь доведись заступиться за этого человека, положим, в уличной драке, он, Пацюк, пожалуй, и пальцем бы не пошевелил…» А еще Пацюк боится возчиков: не припомнят ли ему они его геройство? И припомнить могут: не больно-то уважают здешние мужики совхозы. Иным эти совхозы да колхозы поперек горла стоят. И надо ж было героя из себя строить!.. Ну стоял бы на бережку как другие. Этот коммунист и без него бы из воды выкарабкался. Эх, что там говорить!.. Хотя, может, при случае каком и его когда-нибудь выручит Абрашка. Ведь он, Пацюк, мабудь, жизнь ему спас. Так что обязан бы выручить. И толкнув Черняка в бок, говорит Пацюк:

— Абрам Вениаминович… Товарищ уполномоченный…

Абрашке трудно повернуться к Пацюку. Словно свинцом налито его тело. И они едут молча. Катится по гребню сопок багровое предвечернее солнце. Что-то не получилось у Пацюка с разговором. Но он пробует начать его снова:

— Абрам Вениаминович… Тут такое вышло. Когда я, значит, за вами-то поплыл, так Кизяк в меня во-от такую каменюку бросил. Хорошо — не попал. А то бы…

И осекся Пацюк. Надо ли об этом сейчас говорить? Поразмыслив немного, деланно-весело добавляет:

— Дык это… Шутка у него такая есть. Чудной мужик, Кизяк этот. Прямо чудак.

Муторно на душе у Абрашки. Ни о чем не хочется ему говорить. И чтобы что-нибудь ответить Пацюку, он вяло произносит:

— Эх, да откуда ты знаешь, что пошутил Кизяк?

От этого вопроса и вовсе растерялся Дмитро. Огорчает его сейчас все, что произошло там, на Биджане. Не найдя ответа, он со злостью вытягивает усталых лошадей длинным хлыстом. Те переходят на скорую рысь. Все ближе к месту…

Солнце уже упало-закатилось за сопки, далеко позади остался мутно-желтый Биджан. И Абрашке начинает казаться, что все случившееся сегодня было только сном. Больше всего ему хочется сейчас заснуть по-настоящему. Прилечь возле этих черных бочек и как следует выспаться. Но отогнав от себя это желание, он говорит Пацюку:

— Прибавь-ка ходу, Дмитро. Вон сколько времени сегодня с этой речкой зря потеряли…

Лошади, однако, уже сами чувствуют приближение дома, и обоз ускоряет движение. Справа на потемневшем небе засветился молодой месяц, похожий на маленький парус под тугим ветром. Перед глазами Абрашки помимо его воли снова встают недавние картины на Биджане: лодка с нагруженными бочками и перевернутыми телегами, всхрапывающие от страха плывущие лошади, Пацюк, вытаскивающий его на берег. И в нем снова постепенно просыпается утренняя радость: все хорошо, все нормально, товарищ Черняк! Он перехватывает из рук Пацюка вожжи и, погоняя лошадей, радостно кричит:

— Эй, пошевеливайтесь, старые клячи! Впер-ред! Вон уже и луна вышла в разведку. Ужинать пора! Все нормально. Живе-ом! Н-но-о!..

— Но-о-о! — подхватывают обозники веселый клич Абрашки, и он различает в этой перекличке и бас Субоцкого, и голос Андрюхи Кизяка, и голоса братьев Трегубов… И кажется Абрашке, что сейчас он крепко держит вожжи всех подвод этого маленького обоза. Хоть и учился он когда-то всего лишь печь хлеб, а не управлять лошадьми и людьми. Вон как ходко идет обоз с ценным грузом! Трясутся на неровной ночной дороге телеги, плещется в бочках теплое горючее для совхозных тракторов, похлопывает на одном боку у Абрашки командирская полевая сумка с фотокарточкой любимой девушки, другой бок оттягивает тяжелый наган с полной обоймой боевых патронов. Позади сердитая река Биджан. Полуобернувшись к Пацюку, Абрашка громко и весело кричит:

— А можешь ли ты понять, дружище Дмитро, что на Биджане у нас было сегодня настоящее сражение, а не чья-то шутка или чудачество? Малое было сражение, да. И ты, боец Пацюк… В общем, погоняй. Едем!..

…Стынет в темном небе острый серп молодого месяца. Теплится под ним мерцающая литым золотом звездочка. Маленький караван ускоряет ход. Стоит на передней подводе, нагруженной двумя черными бочками, невысокий парень в очках, в сердце его горит радостный огонек, с пухлых губ его не сходит улыбка. «Но-о-о!» — далеко разносится его звонкий голос. Над кучерявой головой парня высится темно-синее биробиджанское небо, усеянное искристыми звездами. А далеко впереди отражением этих звезд уже светятся электрические огни совхозного села.

(Продолжение следует)

Перевод с идиша Валерия ФОМЕНКО

Шмуэль Годинер (1893 — 1942) —
идишеязычный писатель и переводчик, автор известных в свое время произведений о революции и Гражданской войне. В 1912 году Шмуэль был призван в царскую армию, участвовал в войне 1914-1918 гг. Перу Годинера принадлежит роман «Человек с ружьем», ряд очерков и рассказов. В начале 30-х Годинер побывал в творческой командировке в Биро-Биджанском районе. Рассказ «Через Биджан» и был написан по впечатлениям от поездки в Дальневосточный край. Уйдя добровольцем на фронт Великой Отечественной, Шмуэль Годинер пал смертью храбрых.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *