Давид Гроссман (1954 г., Иерусалим, Израиль)

Давид Гроссман  (1954 г., Иерусалим, Израиль)

www.borderkitchen.n

– один из самых известных и значительных современных израильских писателей. Его романы, публицистические и детские книги переведены на многие языки и продаются миллионными тиражами.

Служил в армии, изучал философию и театральное искусство в Еврейском университете в Иерусалиме, много лет работал журналистом на радио. Первый рассказ «Ослы» опубликовал в 1979 году. За свой первый роман «Улыбка козленка» о жизни в Иудее и Самарии под израильской властью получил Литературную премию премьер-министра Израиля. По мотивам романа был снят фильм. В 1986 году издал роман «См. статью «Любовь» о жизни евреев, переживших Холокост. Детективно-приключенческий роман «С кем бы побегать» (2000 г.) также был экранизирован.

Гроссман – лауреат множества израильских и зарубежных премий, среди которых Литературная премия Ноймана (1980 г.), премия Нелли Закс (1991 г.), премия Сапира (2001 г.), премия ЭМЕТ (2007 г.), премия Ганса и Софи Шолль (2008 г.), премия Ассоциации композиторов, авторов и музыкальных издателей Израиля (2009 г.), премия мира немецких книготорговцев (2010 г.), премия Медичи (Франция, 2011 г.), премия Бренера (2012 г.) и другие.

 

Почему нельзя легонько стукнуть по этому миру, этак сбоку, как по ящичку с мелочевкой, со всякими гвоздями и шурупами, чтобы все встало на место?

 

Но так уж меня сделали, я не могу по-настоящему присоединиться ни к кому. Это факт. Как будто у меня в душе не хватает той самой части, которая прикрепляется к кому-нибудь другому. И, в конце концов, у меня все разваливается – семья, друзья. Все.

 

Тамар думала, что теперь понимает, как люди живут под властью тиранов и деспотов, совершенно отключившись от творящейся вокруг жути. Ведь если бы они разомкнули глаза и уши, то мигом бы умерли от стыда.

 

Он еще полистал тетрадь, полную коротеньких абзацев. Описание сумасшедшего, повстречавшегося на улице, брошенного котенка, которого усыновила Динка. Страница с одной-единственной строчкой: «Как вообще можно жить, узнав, что случилось в Холокост?»

 

Душа, тело, желания, томления, любовь – все возродилось для нее в книгах, в которые она окунулась с головой. И порой, после ночи лихорадочного чтения, выпуская из рук прочтенную книгу, она чувствовала, как ее душа растет и поднимается, подобно закипающему в кастрюле молоку.

 

Асаф вдруг ощутил страшное одиночество: маленький человечек, потерявшийся в открытом космосе и отчаянно надеющийся, что где-то во Вселенной болтается еще один человечек – по имени Тамар.

 

Ведь есть люди, которые в одной комнате не задыхаются пятьдесят лет, а есть такие, которым недостаточно всей страны.

 

То есть мне обязательно нужно знать, что жизнь – это только тут, и не дай бог, чтобы было переселение душ!!! Только подумать, что мне придется еще раз все это перенести!

 

Это была грусть совсем иного плана, вроде грусти очень старых людей, которые уже знают все про эту жизнь. Асаф иногда тоже чувствовал такую грусть, наплывами, но не мог выразить ее словами, и предпочитал даже не пытаться, поскольку если ты выражаешь что-то словами, то это остается с тобой навсегда, это – как приговор.

 

Когда-то я страшно много плакала и была полна надежд. А нынче я много смеюсь и чувствую лишь отчаяние.

 

Хочется немедленно позвонить Дарвину и сказать ему: «Сэр, вы крупно ошиблись, человек не произошел от обезьяны, а деградировал в нее

 

Они молчали. Тамар подумала, что еще не встречала человека, с которым так легко молчать.

 

– Такие уж они, эти художники, – рассмеялся Носорог. – Ты с их заморочками лучше не спорь. Нет для них ни бога, ни черта, одно искусство на уме.

 

У него были старые часы – из тех, что выпускали в Эрец-Исраэль в эпоху британского мандата, – вместо цифр на них были обозначены имена двенадцати колен Израилевых. Было как раз Завулон и двадцать минут, и Моше Хонигман не знал, как ему убить время до без десяти Неффалима.

 

Мама легонько провела ладонью по его спине, чуть помассировала, напомнила, что все будет хорошо, что в ее секретном договоре с Богом однозначно зафиксировано, что Асафу всегда-всегда будет хорошо.

 

Это был вечно воодушевленный и вечно чем-то растроганный человек, которого старость застукала где-то в разгаре детства.

Бывает минута, когда делаешь один малюсенький шажок, всего на волосок в сторону от привычной дорожки, и после этого ты уже обязана шагнуть туда и второй ногой, и вот ты уже на неведомом пути. И каждый шаг более или менее логичен и следует из предыдущего, но ты вдруг просыпаешься в каком-то кошмаре.

 

О чем я мечтаю? Чтоб когда-нибудь, если Господу будет угодно, можно было скататься в космос. Чтоб космические корабли, вроде автобусов, отправлялись с вокзала.

Ведь и правда, думала Тамар, разглядывая прошлое в новом свете, бедная мама всю жизнь прожила на вражеской территории, опасаясь, что станут потешаться над ее словами, надсаживаясь в безнадежной войне за то, чтобы пробиться сквозь броню отцовского сарказма, гениальность Шая и нежелание Тамар быть ей подругой, сестрой и домашней зверушкой.

 

В каждой паре есть своя тайна, понятная только двоим, а если тайны нет, то эта пара – вовсе не пара.

 

«Чтобы у меня были большие глаза, клянусь до конца своей жизни смотреть на мир с удивлением». Тамар снова горько улыбнулась. В последнее время этот мир просто вынуждал ее смотреть на себя с удивлением, потом – с возмущением, а под конец – в полном отчаянии. Но большие глаза ей обеспечило совсем другое – бритый череп.

 

Всегда наступает момент, когда твои фантазии сталкиваются с действительностью, и мыльный пузырь твоих фантазий лопается прямо у тебя на физиономии…

 

Уходя оттуда, он думал, как права его мама, которая иногда ужасается, что для того, чтобы заниматься самой трудной и ответственной профессией – быть родителями – не нужно проходить никакой приемной комиссии или самого маленького экзамена.

 

И когда он увидел страницу, на которой Тамар, словно в наказание, написала сто раз слово «ненормальная», ему захотелось перечеркнуть все это крест-накрест, а сверху начертать крупными буквами: «Исключительная».

 

В такие минуты выплескиваемая на нее любовь лишь подчеркивала ее внутреннее одиночество и чувство, что никто ее не понимает. Как Шай сказал года два назад, после какой-то халтуры, «иногда гораздо оскорбительнее, когда тебя любят по ошибке, чем когда ненавидят по делу».

 Цитаты из произведения Давида Гроссмана «С кем бы побегать»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *