Добрый след директора

Борис Бергер около тридцати  лет возглавлял областную  универсальную научную библиотеку

В свое время поэт Леонид Школьник посвятил бывшему директору библиотеки  стихотворение. Есть в нем такие строки:

«Этот город — ваш главный, 
Здесь вы многое 
В жизни нашли,
Кое-что потеряли,
Но на краешке 
Солнечной нашей земли
Мудрым вы стали».

Борис Бергер, около тридцати лет возглавлявший Областную  научную библиотеку имени Шолом-Алейхема, был яркой личностью, благородным человеком, внес немалый вклад в развитие культуры  Биробиджана и Еврейской автономной области.

Биробиджанские журналисты любили брать интервью  у этого красивого, рослого мужчины —  эрудита, интеллектуала, энтузиаста библиотечного дела.  Борис Давыдович вел записи, которые сохранила его дочь Ольга Тихонова. В них  есть его родословная, впечатления от Биробиджана сороковых годов, воспоминания о педагогах первой школы и школы культпросветработы, которые он  окончил. Он рассказывает о друзьях детства, годах учебы в Московском институте культуры. Бывший директор «научки» вспоминал, как начиналась его трудовая деятельность в нашем городе. Читая эти воспоминания, представляешь себе атмосферу тех лет, жизнь неординарного человека с горячим сердцем, созидателя по натуре. Предлагаем читателям отрывки из мемуаров Бергера.

Родословная

По женской линии я происходил из ремесленников, занимающихся стекольным делом. Им был мой дед Арон Абрамович Тыркин. Его дочь — мою мать — звали Рахиль Ароновна Тыркина, в замужестве Бергер. Она рассказывала мне, что до революции судьбу детей решали родители — устраивали смотрины, вели жениха и невесту под хупу. Иногда жених до свадьбы не видел своей невесты, так было и с моими отцом и матерью.

 Родился я в 1930 году в городе Прилуки на Украине. Отец нас оставил, когда мне было шесть месяцев, и я жил с мамой и ее родителями. А мой дед по отцовской линии, Давид Рувимович Бергер, родился в Польше. После революции 1905 года уехал на Украину, участвовал в Первой мировой войне, а в годы Гражданской погиб в бою с бандой Ангела. Мой отец семь лет провел в сталинских лагерях — его осудили как шпиона. Спасло знание сельского хозяйства — он выращивал для  лагерного начальства огурцы в парниках. В 1928 году отец побывал на станции Тихонькая, был заготовщиком в райпотребсоюзе, но пробыл здесь недолго. Последние годы своей жизни он прожил в маленьком городке на Урале.

Детство

Что было видно пассажиру в августе далекого 1940 года, когда я со своей матерью, дядей Львом Ароновичем Тыркиным и его женой Кларой Абрамовной  приближались к Биробиджану? Сопку,  железнодорожный вокзал, деревянные дома да глинобитные бараки. Только в центре улицы Партизанской (Шолом-Алейхема) виднелось двухэтажное здание Пищепрома.

До переезда на Дальний Восток я учился в украинской школе и не знал русского языка. Поэтому когда в Биробиджане я начинал учиться в школе №1,  ребята надо мной потешались. Моя мать определила меня в третий класс. Помню, что за торцом первой школы был пустырь. Мальчишками зимой мы скатывались на лыжах на этот пустырь с дорожной насыпи по улице Советской. Летом там было непроходимое болото — царство комаров и гнуса. Поближе к насыпи стояли на возвышении небольшие домики. За зданием радиокомитета находилось двухэтажное строение. А неказистый домишко перед радиокомитетом — это и была первая школа, открывшаяся в 1932 году. Позже она переехала в четырехэтажное здание. 

 Мы частенько бывали в парке, это было любимое место в городе у детворы и многих взрослых. Летними вечерами оттуда доносились звуки духового оркестра, от которых почему-то замирало сердце. В оркестре тогда играл мой двоюродный брат Ефим Тыркин, это было примерно в 1940 году. На фронте его ранили в легкое, после этого он играть уже не мог. Второй двоюродный брат, Абрам, в 1941 году вместе с другими выпускниками первой школы ушел на фронт, где геройски погиб на Курской дуге.

Мама устроилась на работу в НКВД. Она была высококлассной машинисткой — печатала «вслепую» и очень быстро — со скоростью 200-250 знаков в минуту. Она была очень честной и молчаливой по натуре. Даже со мной никогда не говорила о своих служебных делах.

Школа находилась в десяти шагах от дома. Хорошо помню нашего классного руководителя Елизавету Августовну Оттер — она была среднего роста, скромно одетая, белокурая. Лицо ее обычно хранило непроницаемое выражение. Мы звали ее ЕАО — инициалы совпадали с названием нашей области. Она была необычайно справедлива — виновного накажет, но не обидно. Елизавета Августовна была из интеллигентной семьи прибалтийских немцев. Русский язык и литературу, которые преподавала, знала превосходно.

Учеба

В нашей единственной группе библиотечного отделения    культпросветшколы, где учились мы с Шулей Патланом, было человек 20, из них семеро парней, что было вообще редким явлением. Однокурсницы тоже остались в моей памяти. Они были разные: задорная, находчивая, веселая Тамара Лопатина — из тех, кто в карман за словом не полезет; всегда чем-то опечаленная, грустная Соня Зажирко; беспечная Бетя Беркович, Маня Израйлева, влюбленная в моего друга… 

Учился я с удовольствием. Активно участвовал в жизни школы, ее комсомольской организации. Взрослея, больше стал задумываться о будущем, о смысле человеческой жизни. Присматривался к людям, учащимся и преподавателям. Меня, который раньше видел в учителе человека, во всем превосходящего меня, удивляла та простота отношений, которые складывались между педагогами и учащимися культпросветшколы. Многие из ребят прошли большую школу жизни, как говорится, понюхали пороха. На фронте их приняли в члены партии, и на равных с учителями они участвовали в жизни школы.

В 1949 году я стал студентом Московского института культуры. На библиотечном факультете училось много талантливой молодежи, в том числе еврейских юношей и девушек. Преподавательский состав был прекрасный — нас учили профессора, которые впоследствии стали авторами учебников. А мы в основном учились без учебников, писали конспекты. У меня была превосходная память, благодаря которой я запоминал огромные тексты.

Наконец государственный экзамен и распределение. Мне предлагали остаться в Москве, поступить в аспирантуру. Но я отказался — знал, что в Биробиджане меня ждет больная мать, и я должен быть рядом с ней. В тот момент маму уволили из органов КГБ, лишив офицерского звания и хорошей квартиры. Причина? Как честный человек, она доложила начальству, что ее невестка (жена брата) получила посылку из Палестины. Этот факт не остался безнаказанным. Маму переселили в десятиметровую квартирку по улице Калинина. От напряжения, переживаний она тяжело заболела.

Книги — враги?

В газетах тогда печаталось много материалов о «врагах народа», о политических деятелях, о существовании которых я даже не подозревал. Но когда я после окончания института вернулся в библиотеку  Биробиджана в качестве библиографа, этих газет я уже не увидел. Они были изъяты — чтобы правда истории не коснулась молодых глаз. А ведь библиотека — это не только храм человеческих знаний, иногда этими знаниями можно оглушить народ.

В период 1949-54-х годов было сожжено 29 тысяч томов из 37-тысячного книжного фонда. Еврейская литература рассматривалась как рассадник буржуазного национализма. Тогда областные газеты писали о деле коммунистов-писателей, в том числе о Миллере, который защищал своих сотрудников и друзей.

В феврале 1954 года Геня Соломоновна Соколовская назначила меня заведующим читальным залом. Он работал тогда в две смены. Директор отправила меня в Москву для знакомства с опытом организации открытого доступа к книжным фондам. Позже мы вместе с ней организовывали читательские конференции, встречи с хабаровскими писателями и поэтами. Нашими гостями бывали Петр Проскурин, Римма Казакова, Николай Рогаль, Николай Наволочкин, Юлия Шестакова, Михаил Асламов, Григорий Ходжер, другие дальневосточные авторы. В память об этих встречах они оставляли свои книги с автографами.

Когда меня назначили директором, то чуть ли не ежедневно приходилось бывать в обкоме и горкоме партии. Библиотека взяла курс на обслуживание специалистов, студентов и других категорий читателей. У нее появляются функции научной библиотеки, и она официально становится таковой. Внедряются новые формы работы, проводятся занятия школ передового опыта. В работе таких школ активно участвовала молодежь заводов силовых трансформаторов и «Дальсельмаша»…

Возрождение

На этом месте записи, к сожалению, обрываются, а  рассказ  о главном деле жизни Бориса Давыдовича Бергера продолжает его вдова Антонина Геннадьевна:

— Борис поставил  своей целью сделать областную библиотеку научной, и ему это удалось. Первое, с чего он начал, — увеличение штата, создание отделов краеведческой и еврейской литературы. Все его командировки были связаны с этим. В Харькове он связался с союзной библиотекой, из которой еврейская литература поступала в Биробиджан. Из Одессы поступило предложение купить раритетные фолианты. Они стоили недешево, причем платить надо было наличными, а это не очень одобряло управление культуры. Но муж добивался своего. К сорока годам атеист, парторг почувствовал себя евреем. Не жалея сил, участвовал в возрождении еврейской жизни. Брал уроки идиша у преподавателя педучилища Кравица, участвовал в создании общества «Эйникайт». С организационных собраний, которые проходили в городском Дворце культуры, возвращался радостный и рассказывал о планах энтузиастов по возрождению еврейской культуры в городе. А в библиотеке знакомил сотрудников с содержанием приобретенных книг. Массовая работа с еврейской литературой началась примерно в середине 80-х годов.

Пожалуй, одним из самых ценных приобретений Бориса Бергера можно считать Вавилонский Талмуд и Ветхий Завет с гравюрами Доре. Вавилонский Талмуд ценится выше, чем иудейский. Книга вызывает трепет и почтение к ней и ее издателям. Потрясающее впечатление производят иллюстрации Доре к Ветхому Завету — от них веет добром, восхищением старозаветным народом.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *