Долгий путь к ойлэм-haбэ

Долгий путь к ойлэм-haбэ - Тюремный замок Кишинева

Источник фото: nataliacebotari.wordpress.com  

Тюремный замок Кишинева

(по запискам Шмила Беринского) 

(Продолжение. Начало в № 47.)

http://www.gazetaeao.ru/dolgij-put-k-ojlem-habe1/

«Мать» Горького

В августе 1927-го мы вернулись из Галац в Бессарабию, и я, уже 13-летний подросток, стал подряжаться на разные заработки в Каушанах и Кишиневе. Хоть Кишинев и был большим городом, но и в Каушанах по тем временам жизнь «бурлила».

Хозяев я сменял часто, или они меня. Особо запомнились двое из них – может быть, из-за их кличек: Срул-парэх (паршивый, лишайный) и Срул-Котэр (котяра). Клички в Каушанах носили все, был грузчик Дудэ-лом (телепень), был Ицл-дыбек (диббук), Брандл-кòзак, Шмил-карнòс, а если у кого клички не оказывалось, то к имени прибавляли имена предков или живых родственников, мол, из чьих он: моего закадычного друга Мойше Уманского называли Мойше-Суркэ-Лейб-Бенис, брата его – Берке-Суркэ-Лейб-Бенис, я был Шмиликл Симэс (то есть: Симин), а сама Сима, мама моя, – Симэ-ди-клейнчике (она была небольшого роста). Много кличек таких было, что приличней здесь будет не упоминать.

Были две еврейские библиотеки, одна называлась «Тарбут»1, другая «Идише культур-лигэ». Я был записан в «Тарбут», но однажды попросил там книгу незнакомого мне писателя Максима Горького, а именно – роман «Мать», которую присоветовал мне двоюродный брат моей матери Исак Абрамòвич. Библиотекарша только усмехнулась:

– Ты еще мал читать такие книги, – и протянула мне какой-то очередной сборник религиозных легенд.

В тот же день я записался в «Идиш культур-лигэ», где мне сразу же выдали книгу «Мать» – и это было первым и поистине катастрофическим шагом на ошибочно выбранном мной пути жизни, на котором я познал фанатизм, равный вере в загробную жизнь, а позднее – отчаяние, ужасные физические и духовные страдания, сожаления об утраченных, по сути, радостях юности, познал позднее раскаяние и несказанную жалость к маме моей, столько вытерпевшей, глаза свои выплакавшей из-за меня – единственного и такого беспутного сына. Этот выбор я сделал осенью 1929 года, едва мне пятнадцать исполнилось. Этот выбор погубил мою жизнь, всю целиком, вплоть до нынешней, уже глубокой моей старости.

После романа «Мать» я прочел все имевшиеся в библиотеке книги, мысли и пафос которых воодушевляли на благородную борьбу с миром эксплуатации и унижения Человека. Читал беспрестанно, и в течение нескольких лет, пока меня в 1932 году не заперли в кишиневской тюрьме, прочел всего, можно сказать, Горького, Эмиля Золя, Анатоля Франса, Э.-М. Ремарка (все – в переводах на идиш или на румынский), проглотил уйму бунтарских и богоборческих книг еврейских писателей, а также Фройда, Панаита Истрате, «Историю евреев» Генриха Греца, «Историю еврейского народа» Шимона Дубнова и даже книгу, в мое время, как поговаривали, уже запрещенную в советской стране – «Любовь пчел трудовых» Александры Коллонтай, о новой, свободной «пролетарской» любви…

Когда мне исполнилось лет 14, старшая сестра моя Циля была уже в коммунистическом подполье и стала меня понемногу брать с собой на их сходки в полулегальной организации под названием «Casa poporului» («Народный дом»), где они выпускали газету «Viaţa muncitorului» («Жизнь рабочего»). Фактически этим Домом руководили коммунисты, я познакомился с Кеслером и Текучем и еще многими. Этот «Народный дом» был, по-видимому, намеренно разрешен сигуранцей, чтобы подпольщики были все у них на виду. Но сигуранца несколько ошиблась, поскольку этот дом все же содействовал росту комдвижения, притом крупные фигуры его там никогда не появлялись.

В румынской тогда Бессарабии – вплоть до вторжения Красной Армии летом 1940-го года – и тем более в «метрополии» политическая жизнь кипела и устрашала. Власти и сигуранца не могли справиться с разрастающимся коммунистическим подпольем и общереволюционным движением, было несколько – меня, впрочем, никак не заинтересовавших – сионистских политических и в большей или меньшей степени идеологизированных организаций, таких, как физкультурно-спортивная «Маккаби», право-ориентированный «Бейтар», левая «Поалей Цион» или «Шомер ацаир»… Активны были румынские организации – «Черчетатя», «Револуцие националэ» под водительством Октавиана Гоги и Кузы. Поэт Октавиан Гога, рассказывали, был до 1921-го года коммунистом, но потом переметнулся на правый фланг и, став впоследствии, уже в конце 1930-х годов, председателем правительства, издал ряд законов антиеврейской направленности – что мне до сих пор не мешает, как выпью за общим столом рюмашку, вспомнить песню на его великолепные антимилитаристские стихи времен первой мировой войны «Де че м`аць дус де лынгэ вой…».

Весной 1927 года я устроился работать в литографии Мынчулеску. Антисемит он был откровенный, даже на вывеске его «фирмы» значилось «У железногвардейца», что, впрочем, не мешало ему постоянно защищать меня от насмешек и издевательств со стороны его работников-юдофобов и без задержек выплачивать мне твердый заработок – 40 лей в день. Однажды я пришел на работу и вижу, хозяин у входа взобрался на лестницу и вывешивает два флага – черный и румынский триколор: умер король Фердинанд.

*

В декабре 1929-го года я стал встречаться с Левой Гальпериным, истовым книгочеем и широко образованным парнем, и как-то он познакомил меня с Шимоном Коганом, который однажды привел меня в какой-то двухэтажный домик неподалеку, в километре примерно, от центра Каушан… История домика не совсем обычна: там, рядом с православным кладбищем, жил когда-то помещик, владелец большой усадьбы с землей, большим домом, службами и двухэтажным флигелем в стороне. Детей у помещика не было, а смотрителем у него много лет был преданный ему еврей, Пейсах Коган, заодно и ходивший за барином. И умирая, он завещал имение Пейсаху, где тот и остался жить с женой и двумя детьми – дочерью и сыном. Сына звали Шимон, он был мне ровесником и входил в ту же подпольную ячейку, куда чуть позже записали меня, и он-то однажды привел меня в «малый дом», в комнатку на втором этаже, где стоял небольшой столик, скамья и один только стул, а на стене висели два портрета – Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Там собирались мы три раза в неделю. Лева готовил нас к профессиональной революционной деятельности и тяжелой политической борьбе. Это нам, нашему поколению, разъяснял Лева, выпала великая историческая миссия победить румынский и мировой эксплуататорский капитализм, милитаризм, антисемитизм и пр. А если темные силы начнут войну против Советского Союза, то… Была даже такая румынская песня «Мы повернем оружие и защитим Страну Советов!» (Забегая далеко вперед скажу, что когда я, уже после войны, возвратился из эвакуации, мне рассказали, что Лева Гальперин, Мотя Качкис и Роза Станиславская остались в 1941-м в Каушанах для организации партизанского отряда, скрывались в селе Заим, в пяти километрах от Каушан, местные выдали их румынским жандармам и они были расстреляны.).

(Продолжение следует.)

[1]«Культура» (ивр).


Шмил Беринский

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *