Долгий путь к ойлэм-hабэ

Долгий путь к ойлэм-hабэ - Тюремный замок Кишинева

nataliacebotari.wordpress.com

Тюремный замок Кишинева

(по запискам Шмила Беринского)

(Продолжение. Начало в  № 47.)

Долгий путь к ойлэм-hабэ (1)

*

…Во дворе сидели, кто где примостившись, три мужика с большими закрывавшими шею бородами и две бабы. Когда меня вывели, я услышал, как одна из них говорит по-румынски:

– Смотри, совсем мальчик и уже в оковах.

– Я не мальчик, – попытался я принять достойный вид, – мне уже восемнадцать. И не вор. Я борюсь за права рабочих и крестьян.

Вторая из женщин всплеснула руками:

– Что ты, что ты, сыночек! Мы ведь оттуда, с той стороны Днестра. Там кушать нечего, люди с голоду пухнут. Мы сбежали, жизнь свою спасаем…

– Вы сбежали потому, что вы кулаки…

Закончить и мне не удалось: отворилась калитка и вошел полковник, королевский комиссар.

– Он почему в наручниках? – набросился он на охрану. – Вам что, неизвестно, что в зоне судебных инстанций надевать наручники на политических запрещено? Суда еще не было, и приговор ему еще не вынесен. Снять немедленно!

Полковник скрылся в дверях, а минут через двадцать меня привели к нему.

– «Стабилизация румынского капитализма» – это твоя листовка, ты что, сам ее сочинил?

– Нет, я сочиняю только стихи. И только на идиш: «А кол фун Дайчланд лозт зих хэрн…»(1).

– Замолчать! – заорал полковник, но тут же взял себя в руки. – Германию оставим пока в покое. И твоего идиша я не понимаю. Меня интересует…

– Я могу и на русском, правда, не моего сочинения: «Впереди светит солнце свободы, позади рабства гнет роковой, так мы за счастье народа пожертвуем смело собой…».

– Да-да, – сказал полковник, – это нам известно, это шедевр Исаченко, из аккерманских овидиев… А ты, значит, Каутского читал, признаешься…

– И Маркса, и Максима Горького… – не вставая из-за стола, он вдруг взмахнул рукой и страшным ударом опрокинул меня на пол. – Ах ты, дрекуц, ах ты, идишер коп, над простым крестьянским парнем потешаться вздумал? Лавренева ему подсунул, может, еще в чтении Эминеску признаешься, «Императ ши пролетар», например? Ах ты, выползок…

Он стоял уже над противоположным краем большого канцелярского стола, под которым, заползши, я сидел, пытаясь очухаться.

– Вылазь!

– Не выйду.

– Вылазь!

– Не выйду.

– Вылазь! – полковник попробовал было достать меня носком лакированного сапога. – Вылазь, борец! Потолкуем! Поговорим! Поговорим и вспомним товарища Сталина, вспомним всю вашенскую жидовскую «Эл-Эл-Эл»-троицу (2), а?.. Я тебе, Шмилик, не местный какой-нибудь лохоман… И знаешь, что… Ей-богу, будь моя воля, я не стал бы вас бить и сажать, я собрал бы вас всех, красных жидов и красных кацапов, красных хохлов и молдаван, весь ваш «Интернационал», так? – и отправил бы вас на ту сторону, в торжество социализма, в царство свободы и изобилия, к товарищу Сталину! Сиди, сиди себе там, под столом, борец за счастье народов! Я больше, говнюк, не трону тебя…

Полюбилось же всем им это словцо…

Я забился в дальний угол под надежно меня прикрывавшим столом и, запрокинув голову, ждал, когда кровь перестанет хлестать из носа. «Сам говнюк», хотел я выкрикнуть из полутьмы, но язык, хвала всевышнему, уже распух и вышло одно мычание…

На другой день меня опять с утра вывели, и я с ужасом, пока шел, готовил себя к продолжению вчерашнего избиения, но…

Это навестил меня дядя Зэйдл, мамин брат с лицом вечного мученика, с больными почками и нескончаемыми семейными горестями. Он был «торговец» – продавал бублики, и пришел «не пустой» – принес целую связку. Чтобы не разорять его, но и не обидеть, я взял один бублик и поцеловал его. И на том попрощались.

Году уже, может, в тридцатом я как-то оказался в Бендерах и заночевал у него. Еще до рассвета, часа в четыре, слышу: встал и одевается.

– Чего тебе, Зэйдл, не спится? – спрашиваю.

– К Шахрес (3) не опоздать бы, ин шил (4).

– А не лучше ль поспать еще, да хоть целый день проспать?

– Глупый ты паренек, я, знаешь, раз попробовал – так за весь день ни одного бублика не продал.

К слову, о глупости. В самом начале Каушанского провала один парень (не хочу называть его), имевший связь и с Кишиневским подпольем, успел смыться. В жандармерию к приехавшему из Бендер следователю привели сестру сбежавшего, девушку уже не юного возраста, но весьма – от природы, как говорится – глупую. Ну, стал тот допрашивать, кто, с кем, где, когда, давай, называй имена, а не то…

– Ну, а чьи именно вам имена? – спрашивает.

– А всех, кто тебе известен…

Она и начала, а писарь записывает, знай, и записывает…

– Стоп, – говорит вдруг, – и что они все коммунисты?

– Кто их ведает, господин офицер, откуда мне…

– Подожди, а Куза (5) и Гитлер – они коммунисты?

– А этих двух я, ей богу, вообще не знаю.

Взял он молча ее за пухлый загривок – и вытолкал с грубым напутствием…

 

 

«Глас из Германии донесся…» – антифашистское  стихотворение, в котором «Прилег вздремнуть дебелый Геринг, рукой поглаживая зад, а рок – над ним уж время мерит, и ровно ходики стучат…» (перев. Л.Б.).

2 Полковник дает понять подследственному, что знает о прежнем его участии в подпольной ячейке «Л.Л.Л.»; эта почетная аббревиатура расшифровывалась как «Ленин-Либкнехт-Люксембург» и присваивалась особо активным революционным группам.

3 Утренняя молитва.

4 В синагогу (бессарабский идиш).

5 Александру Константин Куза (1857, Яссы –  1947, Бухарест) — румынский ультраправый политик и теоретик.

 (Продолжение следует.)


Шмил Беринский

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *