Долгий путь к ойлэм-hабэ

(по запискам Шмила Беринского)

 (Продолжение. Начало в  № 47, 2018 г.)

Долгий путь к ойлэм-hабэ (1)

Армейская служба

Годы шли, я нанимался то в одну, то в другую швейную мастерскую, то в другую, то в Кишиневе, а то в Каушанах. Подступал срок армейской службы, а за мной всё тянулся шлейф моей подпольщины, «товарищи» никак не хотели «отпустить» меня… Это было как выбраться из мафиозной структуры, убить могут…

Медицинская комиссия дважды освобождала меня на год по общему состоянию здоровья, но в мае меня должны были наконец-то призвать. За 500 лей я договорился с секретарем Каушанского военного округа, и он зачислил меня в пехоту с отбыванием службы в Бухаресте, в военном госпитале «Королева Елизавета».

К этому времени я подружился с Рухл Фикс, позже на всю жизнь единственной моей женой, и мы решили, что через год она приедет ко мне в Бухарест. Профессия у нее была – портниха.

В апреле 1936 года нас, группу бессарабских новобранцев, по прибытии, прямо на вокзале, распределили по военным частям, человек двадцать – в названный госпиталь.

К приезду Рухл я снял доступное по заработку жилье в отдаленном районе города. По служебному статусу я был «soldatdescazarmat», т.е. не проживающий в казарме и не питающийся в солдатской столовой. Такой статус помогал государству сэкономить некую долю бюджета, а служивцу – по мере возможности подрабатывать, кто как мог, во внеслужебное время, находиться с семьей, ну и прочие вольности.

Я, конечно, очень быстро нашел в таком крупном городе оплачиваемую работу по специальности, но обязан был неукоснительно являться утром и покидать госпиталь в поминутно определенное время. Трамвай, хоть в такие часы пик и переполненный, доставлял меня благовременно. Служебная работа моя была тоже сложностей не вызывала – офицеры, случалось и генеральского чина, мне постоянно заказывали то для себя костюм-«тройку» или «реглан», то жене – манто пороскошней. Формально эта работа не оплачивалась, но, как говорится, по причине «порядочности» каждый, разумеется…

В начале 1937-го мы с Рухл поехали домой для законного заключения брака по месту постоянного проживания. Маршрут был накатанный: Бухарест – Галацы – Каушаны.

И вот незабываемый или, скажем так, до сих пор не забытый эпизод, остающийся свидетельством чуть ли не мистического явления в ту пору, по меньшей мере, в Бессарабии – почти необъяснимый успех советской пропаганды, побудившей чуть ли не «народные массы» Бессарабии (еврейские – определенно!) проникнуться не просто симпатией, но почитай мессианской идеей о рае земном в великом, просторном, справедливом, открытом СССР.

И вот сидим мыс моей Рухэлэ в вагонном отсеке, а напротив – пожилой солидный еврей, пейсы, черная борода, штраймл на раввинский манер, и всё посматривает на нас, что-то в нас разгадать хочет.

Наконец не выдерживает:

– Вин фурт ир, киндер?

Куда, значит, едете, дети?

– Едем домой, жениться.

– И куда же это домой?

– В Каушаны.

– В Каушаны. А потом?

– Потом назад, в Бухарест, там у нас работа, жилье снимаем (1)…

– Ой, дети, не в ту сторону вы в обратный путь собираетесь…

 

О румынском фашизме

В румынской тогда Бессарабии – вплоть до вторжения Красной Армии летом 1940-го года – и тем более в метрополии политическая жизнь кипела и устрашала. Власти и сигуранца не могли справиться с разрастающимся коммунистическим подпольем и общереволюционным движением, было несколько – меня, впрочем, никак не заинтересовавших – сионистских политических и в большей или меньшей степени других идеологизированных организаций, таких, как физкультурно-спортивная «Маккаби», право-ориентированный «Бейтар», левая «Поалей Цион» и «Шомер ацаир»… Активны были румынские организации – «Черчетатеа», «Револуцие националэ» под водительством Октавиана Гога и Кузы. Поэт Октавиан Гога, рассказывали, был до 1921 года коммунистом, но потом переметнулся на правый фланг и став впоследствии, уже в конце 1930-х годов, председателем правительства, издал ряд законов антиеврейской направленности – что мне до сих пор не мешает, как выпью за общим столом рюмашку, вспомнить песню на его глубоко трогающее стихотворение «Де че м`аць дус де лынгэ вой?..»

 

Об «освободителях»

Время было неспокойное. На границе с СССР стояла румынская армия, готовясь к защите. Так продолжалось до 28 июня (1940 г.). Этот день выпал на пятницу, а днем раньше, в четверг, над Бессарабией кружили советские самолеты и румынская армия обратилась в бегство. В четверг вечером наши «товарищи» уже демонстрировали на улицах Каушан и готовились к встрече Красной Армии. Мы захватили примэрию (горсовет) и стали обезоруживать румынских солдат, что не в каждом случае удавалось.

В пятницу город оставался без власти, но было спокойно, только ночью где-то раздалось несколько выстрелов. А в субботу уже с семи утра поползли слухи, что скоро появятся советские танки, и многие наши ребята, в том числе и я, направились к каменному мосту по Бендерской шоссейке и, подойдя, сразу увидели танковую шеренгу.

А в десять утра на церковной площади, не спешившись с коня, выступил советский офицер, но говорил он по-русски, так что я ничего не мог понять до самых заключительных его возгласов, самым триумфальным из которых был: «Да здравствует товарищ Сталин!».

Мы все закричали «Ура!», и это была первая наша счастливая встреча с «освободителями», но и последняя.

В тот же день по городу разъезжали военные машины и раздавали жителям хлеб, как будто мы здесь голодали. А через день в магазинах был совсем уже не тот, к которому мы привыкли, – один только сорт и как сама почва черный. Люди ничего понять не могли, стояли и молча друг на друга смотрели. Появился какой-то никому не известный венгр и с возмущением вопрошал, куда девался белый хлеб и серый хлеб, и всякие сдобы, и кормят нас черноземом… И снова исчез и никогда больше не появлялся. А весной 1941-го на крестьянском собрании, где я был агитатором, выступил местный секретарь комсомола и предупредил, чтобы завтра с утра пахать все выходили в поле не на быках, а на коровах. Назавтра этот выход в поля фотографировали, и никто – ни церань, ни фотографы – ничего не могли понять, а понять могли зато потом читатели советской прессы на другом берегу в Тирасполе, – понять, до какого развала сельского хозяйства довел Бессарабию буржуазный строй в Румынии.

 

1 C молодою женой в бухарестком районе «Круча де пятра» («Каменный крест») с его двадцатью пятью борделями на любой всякий карман и девицами, зазывающими с подоконников распахнуто-машущими ногами. Улица знаменита в Европе была не меньше, наверное, амстердамского района De Wallen. Снять какую-либо лачугу в другом месте парочка не могла, поскольку отец мой, этот бравый солдат Шмилк, зарабатывал аф восэр мит кушэрэ фудэм (на воду с кошерными нитками). А мама моя  – когда время подоспело рожать – не хотела, по-видимому, чтобы первым моим впечатлением на этом свете стал бордель, и она вернулась в Каушаны к своим родителям, и об этом печальном факте сожалею я всю мою жизнь, посколь к бардаку глобальному меня следовало подготавливать постепенно, понемножечку, помаленичку…

Л.Б.

(Продолжение следует.)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *