Долгий путь к ойлэм-hабэ

(по запискам Шмила Беринского)

(Продолжение. Начало в  № 47).

Долгий путь к ойлэм-hабэ (1)

В 1914-м, к началу Первой мировой войны, отца мобилизовали, и он в Бендерской крепости готовил гужевой транспорт в дело. Семья переехала в Бендеры, отец каждый день ходил на работу, а вечером возвращался домой, но потом его направили в какую-то военную часть, и он успел только наказать опять беременной матери, чтобы она, когда ребенок родится, взяла всех детей и уехала к его родителям на Украину, в Кривое Озеро, одна здесь не оставалась. Родился я 23-го августа, когда отца уже с нами не было. Мать попросила нашего родственника Мойше Шапочника сходить записать младенца, и пусть дадут ему имя Шмуэль, по отцу ее. В синагоге так меня и записали, а в раввинате почему-то внесли в свидетельство Самуилом. Когда Мойше вернулся и сообщил матери, что имя мне дадено Самуил, мама залилась слезами, и он с трудом успокоил ее, объяснив, что имя это вовсе не гойское, а то же самое что и Шмуэль… (Мать моя была безграмотной, что касается денег, то она все подсчеты-расчеты прекрасно в уме делала, но писать, читать и различать цифры на сантиметре не умела. Принимая заказ, она мерку снимала с клиента шнурком, на котором был ряд узелков: первый узел – талия, второй – длина, и т.д., но когда мы подросли, мы научили ее обращаться с сантиметром и записывать цифрами…).

Уже шла мировая война, и мать, не замешкавшись, сгребла нас всех и мы – на какой-то, должно быть, телеге, отправились в путь. Ничего этого, ничего вообще до сих пор рассказанного я не помню, а знаю по воспоминаниям других, уже до меня на свете живших людей. Сам я до трехлетнего возраста, до появления в моей жизни отца, совсем словно и не жил, просто не было меня – ну и ладно.

 

Кривое Озеро

Наверное, там было озеро и, наверно, кривое, и все мироздание, отраженное в нем, покривилось, накреня, наверно, и судьбу мальчонки – навсегда, на кривом берегу.

Первые впечатления жизни: я оказался вдруг в жарких объятиях какого-то солдата, шинель нараспашку, внизу, запутавшись в длинных с жесткими пуговицами полах, – сестренки, обе, нет, тогда еще все три, старшая, от «испанки», умерла позже.

Это был отец.

Другая в глазах картинка: отец вырезал мне тефилин (1) из тыквы. Еще: вчетвером, рядом сестры Ципа и Сарра, лежим на печи, и отец босою ногой стучит в потолок – разгоняет чердачных крыс. Или вот: отец жарит себе картошку, и вдруг вспыхивает, загоревшись, масло. И позже, после шумящей, словесной какой-то, а не в глазах мелькающей неразберихи: отец – лежмя на глиняном полу; много женщин, зачем-то разрывающих простыни; и саднящие потом всю жизнь, как занозы, слух прокалывающие слова: «брушной», «тахрихим» (2) и «тиф».

Снег и дорога, и сани, в которых гурьбой все семейство, и в конце пути – старик и старуха, распростершие руки с порога: дедушка, бабушка. Там у них и остались, и – сияющий, после зимы, солнечный полдень, через улицу напротив – каменный дом с парадным крыльцом, на котором ах как тепло и весело ощущать под собой цементную гладь, перебрасывать из горсти на тыльную сторону той же ладони пять камешков: сколько задержится, не скатятся вниз? Тут главное – выгнуть ладошку поглубже, ложбинку поглубже!

В доме жило много людей: дядя Срул, дядя Нахман, тетя Шейндл и тетя Эстер. И еще какие-то, кого не припомнить уже. Строеньице словно чихнуть собралось, внутри – совсем накренившаяся, надо мной как нависшая русская печь, за ней – в стене вот такая дыра! Девочка, и еще одна, младше первой, мужчины и женщины, бабушка – утром и вечером, перед сном, в белых кальсонах с большим разрезом внизу, от пупка до спины, сквозь который всегда торчали белых два хвостика ночной рубахи – сзади и спереди.

Вдруг появились и снова исчезли незнакомых несколько дядек с винтовками на плече. Про них сказали – «самооборона», но никакой пользы, как теперь понимаю, от них не было, потому что вот следующее воспоминание: дядя Нахман заталкивает меня и младшую девочку под кровать, сам ложится впереди нас, так, что шершавая ткань на его спине, вздуваясь и опадая, мне мешает дышать. Кровать очень низкая, еле протиснулись, и дядя Нахман велит молчать: дети, молчать, молчать, дети… Тишина, топот ног и выстрел – и опять тишина. А потом – дядя Нахман посередине комнаты, навзничь, в луже крови. Тихий плач и словцо: «петлюровцы». На другой день подъехала подвода и увезла дядю Нахмана и дядю Срула на кладбище. Олевхашолем, да покоится каждый с миром! Дядя Срул забрался было на печь, прикрыв собой Ципу, племяшку. Ципа выбралась через дыру в стене, спрыгнула в соседский двор и осталась жива.

Позже, когда я подрос, но еще называли меня по-детски, Шмиликл, мать рассказала мне про один из тех дней.

Было накануне объявлено, что завтра – погром, жидов будут бить. Но не всех – только взрослых мужчин, а детей и женщин не тронут. И опять, это помню я, одни прятались на печи, а другие под кроватью. Под кровать на сей раз заполз дедушка. Он прижался спиной к самой стене, в глубине, а бабушка и еще какие-то женщины, среди них и мама, сели с краю и принялись за вязанье. Бандиты вошли, что-то негромко спросили, приказали женщинам встать, один из них, только немного пригнувшись, сунул дуло винтовки под свисавшее покрывало и выстрелил. Послушав в тишине, не раздастся ли крик или стон, бандиты ушли, и тогда бабушка, окаменевшая, голосом на голос ее не похожим спросила:

– Ты жив?

– Да, жив, – ответил дед, вылез, оттираясь от пыли, сел на стул и скучно сказал:  «Х’волт геволт эпэс опэсн», поесть бы чего…

 

Бывший когда-то мальчиком Шмиликом, старый человек берет в руки тяжелую, килограмма на три, книгу: а не сном было ль все это? Он листает, листает и вдруг находит: «КРИВОЕ ОЗЕРО, пос. гор. типа, райцентр в Николаевской обл. Пищ. пром-сть. Произ-во стройматериалов» (3).

Нет, не сон.


1 Кожаные коробочки, содержащие кусочки пергамента с цитатами из библейских текстов и налагаемые при помощи специальных ремешков на руку и на голову.

2  Саван (идиш).

3  «Советский Энциклопедический словарь». Москва, 1980.

(Продолжение следует).


Шмил Беринский

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

2 × три =