Дорога на Кукан

Дорога на Кукан

(Продолжение. Начало в № 31)

Дорога на Кукан

Спутник мой, чувствуется, чем-то встревожен и  сосредоточенно-серьезен. До этого я его таким, надо признаться, не видел.

С минуту постояв в раздумье и помянув своего недоброго шамана, Издикан  направляется к ближайшей ели и начинает обламывать с нее нижние, широко разветвленные сучья. Я по его команде складываю еловые лапы в этакий огромный веерообразный веник и, так сказать, транспортирую его к месту постройки нашего укрытия. Дается мне это не без усилий: ты тащишь груз через густой трескучий кустарник по глубокому сугробу, под которым скрывается путаница хвороста, хворост  буквально вцепляется тебе в ноги, глаза слепит снег……

Но вот – наконец-то! – с доставкой стройматериала на место сооружения шалаша покончено: посреди орешника высится целая копна из еловых лап. Издикан спускается с дерева и, окинув взглядом нагромождение хвойных веток, довольно причмокивает:

– Хороший балаган, однако, будет!

Наскоро перекуриваем, разводим костер и без промедления приступаем к заготовке топлива. Его нам на всякий случай следует запасти как можно больше: ведь даже Издикан не знает, сколько нам тут придется сидеть да лежать, так что действовать приходится без оглядки на время. Кто и что здесь поможет нам укрыться от снежного шторма  посреди таежного океана? Кроме нас самих никто. Кто услышит нас, если в этих наглухо забитых снегом дебрях нам вдруг  потребуется хоть какая-то помощь?

Фундаментом для стенок нашего лесного жилища будет служить валок из комьев подтаявшего перед костром снега и быстро затвердевающего на месте его укладки. Но перед этим в него уже воткнуты концы самых больших хвойных лап, превратившихся в каркас примитивного строения. Затем сооружение это покрывается небольшими ветками, а поверх образованной ими кровли набрасывается снег. А чтобы он надежно держался на предназначенном ему месте, его следует окропить водой. Внутри шалаш выстлан все тем же еловым лапником. Места внутри такого обиталища с избытком хватит для двух человек, входом своим шалаш «смотрит» точно в том направлении, где на высоко вскинутых огромных «рогах» вырванного с корнями кедра нами еще поутру были закреплены части кабаньей туши.

Покончив с хлопотами по обустройству временного убежища, присаживаемся к костерку, закуриваем. И только теперь замечаем, как изменилось все вокруг. В воздухе уже трудно рассмотреть отдельные снежинки – вместо них перед глазами висит густая, сотканная из мелких белых росчерков сеть – предшественница близкой метели. Слышно, как ветер где-то уже вблизи от нас тревожит верхушки высоких деревьев, которые отвечают ему ровным глухим шумом.

На четвереньках вползаем в наше жилище и закрываем за собой вход плотно связанным пучком все тех же еловых лап. До этого мы «пригласили» в шалаш и горевший снаружи огонь.  Поначалу костерок заполнил помещение дымом, но потом разгорелся, и согретый дым, поднявшись к потолку, стал уходить наружу через не обложенный снегом самый верх шалаша. Правда, время от времени порывы ветра не давали дыму покинуть шалаш, но в целом отопление-освещение нашего прибежища нас как будто устраивало.

Теперь, когда мы сумели относительно благополучно укрыться от непогоды в лесном домишке и даже подкрепиться  очередной порцией пельменей, сваренных на подобии очага, все наши заботы и опасения остались позади. А право на добрый отдых мы заслужили бесспорно. Сейчас вот лежим, курим, прислушиваясь, как там, «во дворе», шумит начавшаяся метель. Нам же остается привыкать к своему новому положению. Ну, например, следить за «поведением» костерка посреди шалаша и учиться ориентироваться в помещении, где темновато и где свободного пространства в обрез. Лежать здесь можно, садиться – осторожно, стоять нельзя никак. Но чем другим мы могли бы пожертвовать в походных условиях за тепло и относительный уют в глухой зимней тайге под властью бурана?..

Издикану, однако же, что-то не лежится. Он выползает из шалаша и через пару минут возвращается с разлапистым обломком сухого древесного корня в руке. Потом, подсев поближе к костерку, вынимает из-за пояса нож и начинает из своей деревяшки что-то там выстрагивать и вырезать. Не ожидая от меня возможных вопросов, дает неожиданное объяснение:

– Скоро, однако, э-лек-три-че-ство у нас в балагане будет, шайтан-шаман!

При неверном свете догорающего костерка, скорее на ощупь, Издикан вырезает на одном конце обрубка углубление, с другого его конца выравнивает растопыренные не то рожки, не то ножки. Затем я наблюдаю следующее: установив свое изделие углублением вверх, Издикан выливает в него из своего котелка остатки кабаньего жира. До этого мы, еще днем, мясо кабана поставили варить, но за хлопотами вокруг шалаша вовремя снять казанок с огня забыли. Мясо сначала сварилось, а потом изжарилось, а на дне посудины осталось немного жира, который Издикан и приберег для себя «на потом». Сейчас, вытянув из своего холщового мешка несколько ниток, Издикан скручивает их воедино. Веревочка эта станет фитильком для только что изготовленного таежным мастером светильника. Готово! Мигнув раз-другой, над самоделкой появляется язычок огня и первое, что он освещает, – донельзя довольное лицо широко улыбающегося Издикана.

– Совсем шибко хорошо, шайтан-шаман! – комментирует он результат своего труда.

Как бы старательно мы ни укрепляли стены и кровлю нашего строения, непогода заявляет о себе и внутри шалаша. Нет, снег к нам сюда проникнуть не может, от ветра мы тоже защищены надежно, а о том, что там, снаружи – вверху и вокруг нашего прибежища – уже буйствует снежная стихия, нам сообщает то и дело покачивающийся огонек издикановской лампы-«жировушки».

Пусть слабое, но все ж хоть какое-то освещение делает наше жилище по-своему даже уютным. От тлеющих в очаге головешек исходит живительное тепло. Так что нам сейчас как будто и дела нет до расходившейся вьюги. Есть возможность пообщаться, поговорить. Поговорить просто так. О том, что на ум приходит. Я, например, по какому-то случаю вспомнил и пересказал Издикану одну историю из «аляскинской» новеллы Джека Лондона. Потом, найдя в лице проводника внимательного и заинтересованного слушателя, коротко изложил ему содержание нескольких рассказов Боккаччо и Шолом-Алейхема. Хотя Издикан обучен грамоте, сносно читает на русском и на нанайском, но книг он почти не читал.

Между прочим, поинтересовался я у проводника тем, сколько раз ему приходилось ходить из своего Кукана на станцию Ин.

– Много разов, однако, ходил. Не сосчитать, сколько много, шайтан-шаман! – отвечал он. – Ходить начал, когда еще мальчишка был совсем. А теперь мне уже скоро пятьдесят лет будет. Бывало и так, что за одну зиму я раза два или три здесь же вот так ходил.

– А случалось вам, как вот сейчас, в дороге в буран попадать?

– Было такое. И не один раз было, шайтан-шаман! Шибко страшные бураны сюда приходили. Самые большие деревья ломались.

Привстав и опершись на локоть, Издикан не торопясь набил табаком трубку, закурил. Рядом с ним лежит Хунзай. Временами собака вздрагивает во сне и тихо поскуливает: дает знать о себе рана. Докурив, Издикан потянулся, откашлялся и надолго задумался о чем-то своем.

– Ах, как же время это бежит! – нарушает он долгое молчание. – Человек даже речку остановить может, а время ему никак нельзя……

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *