Дорога на Кукан

Дорога на Кукан

Рисунок Владислава Цапа

(Продолжение. Начало в № 31)

Дорога на Кукан

– Тогда, на «Тигровом болоте», хитрые русские купцы заставили охотников наших на какое-то время забыть наш таежный закон, а в помощь себе еще и спирт этот взяли, – после долгого молчания возвращается к болезненной теме Издикан. – Тяжелое было то время. Власть советская тогда только-только устанавливаться начинала. Да и то не везде и не сразу. И разные разбойничьи шайки хозяйничали не только у нас в тайге. А те торгаши, про которых я тебе рассказывал, хорошо знали, какие из нас, нанайцев, пьяницы. Шибко плохие мы пьяницы, шайтан-шаман! Сколько чего кроме воды и чая пить да как пить, у нас никто не знает. Там, на «Тигровом болоте» так оно все и было. И когда охотники выпили спирта столько, что уже ни рукой, ни ногой пошевелить не могли, «купцы» и занялись грабежом. Всю пушнину и товары, что с собой привезли, это они первым делом в сани побросали, а после за все остальное взялись. Шубы, что получше, с пьяных мужчин сняли, ружья с патронами тоже забрали. Вдобавок еще и карманы у всех обшарили. Копейки в них не оставили. Спичек – тоже. Еще и костры снегом забросали. Так возле погашенных костров и остались лежать на земле ограбленные куканцы.

Под утро проснулись люди с отмороженными носами и пальцами. А рядом с ними валялись пять отравленных собак. С великим трудом смогли добраться несчастные до Ина, где им удалось раздобыть немного еды да спичек. С тем и отправились обратно в Кукан. Из девяти охотников только шестерым удалось кое-как добрести до родного  стойбища. Трое так и умерли в дороге от холода и голода. Я уже говорил тебе, что в числе пострадавших на том болоте и отец мой был. Домой он без пальцев на руках пришел.

– Он еще жив?

– Нет, умер несколько лет назад. Умер от боли и позора.

– Как это – «от позора»?

– А вот так, шайтан-шаман! Тот, кто пострадал у нас от мороза, навсегда теряет свое имя, и иначе, чем «Отмороженный» никто и никогда его уже не назовет. Для нанайца это позор страшный.

Наступает долгое молчание. Мы лежим, курим. Огонек в нашем светильнике, становясь все меньше и меньше, наконец, гаснет совсем. Едва теплятся и все заметнее чернеют головни в очаге. Мы засыпаем…

                                               День восьмой

Сегодня мы встали раньше, чем обычно. Словно что-то заставило нас в то утро проснуться. Может быть, необычно наступившая «во дворе» тишина? Выбираемся из шалаша. Небо над головой – чистая голубизна. Уже взошло солнце. Правда, самого его нам отсюда не видно, но его лучи, пробившись сквозь деревья, выстелили по снегу длинные яркие полосы. Свет слепит глаза. Все вокруг словно замерло в полной тишине и неподвижности, словно в каком-нибудь  заколдованном сне. Пару минут мы топчемся возле входа в шалаш, куда нам тотчас же возвращаться совсем не хочется.

– Ну как ты думаешь – идти дальше можем? – спрашивает меня Издикан.

– Можем! – с готовностью отвечаю я.

Быстро разводим костер (на этот раз на вытоптанном пятачке перед шалашом), завтракаем. Издикан тут же излагает план наших дальнейших действий. Не теряя времени, отправляться в дорогу надо прямо сейчас: снег мягкий, ни ветра, ни большого мороза нет, так что особых помех в пути у нас, надо думать, не случится. Кстати, по словам проводника, от сопочки, на которой мы устроили свой балаган, на расстоянии примерно полдневного перехода (это если хорошо идти) находится охотничья заимка. Но полдня перехода – это для тех, кто налегке идет, а мы-то с добычей как-никак. Но если хорошенько постараться, то мы и с волокушей еще засветло к тому зимовью подойдем.

– Только отдыхать совсем шибко маленько надо, шайтан-шаман! У нас так говорят: «Быстро белка прыгает, да только не в твою сторону. Сидеть ждать ее к себе будешь – домой пустой придешь», – закончил нанайским присловьем проводник.

Прежде чем покинуть шалаш, Издикан вынул из своей шапки  кусок синей ткани, разложив его перед собой, насыпал в него пригоршню пельменей, завязал узелком, потом всунул в него сверху сложенные в небольшой пучок спички, подумав, приложил к узелку самодельный светильник, обмотал то и другое нитью и прикрепил все это к «хвойному» потолку на видном месте. Потом, выйдя из шалаша, Издикан повернулся к нему лицом и громко проговорил что-то по-нанайски. Я стою рядом и не без некоторого удивления наблюдаю за тем, с каким серьезным видом Издикан проделывал все описанное.

– Я сейчас сказал, – опережая мой возможный вопрос, проговорил Издикан: «Послужи, балаган, добрым людям так же, как и нам ты служил!» и пояснил: – Такой у нас закон, такой у нас, таежных людей, обычай. И если ты не имеешь ничего против такого обряда, можешь и ты сказать теперь то же, что и я.

Тут я тоже повернулся лицом к шалашу, немного наклонил голову и сказал:

– Зол дос динэн фар гутэ мэнчен!

– Молодец, шайтан-шаман! – похлопав меня по плечу, похвалил меня Издикан. – А теперь давай-ка перекурим на дорожку, а с тем и вперед в добрый час!

…С первых же шагов мы движемся на север. Уже довольно высоко поднявшееся солнце стоит как раз справа от нас, ярко освещаемый им снег заставляет щуриться, и добро, что мы держимся ближе к деревьям, отбрасывающим тени. Впереди нас бежит Хунзай. Сдается, что он знает дорогу домой ничуть не хуже своего хозяина. Между тем, по мере нашего продвижения вперед, очевидно, по причине резкого улучшения погоды в тайге чувствуется оживление. Кажется, особую радость испытывают при этом вороны, оглашающие лес громким карканьем.

Я не могу сейчас не посочувствовать Издикану, который тащит свою неуклюжую «повозку» и думаю: не дай-то бог нам еще и сегодня набрести где-нибудь на свежий след кабана, ибо нет на свете такой силы, которая способна удержать нанайца, если у него появилась возможность «добыть» вепря. Охотник будет идти по следу зверя, по пояс утопая в сугробах, продираясь через непроходимую чащу колючих кустарников, долгими часами обходясь без пищи и на бегу утоляя жажду двумя-тремя горстями снега, пока, наконец, не настигнет и не уложит на землю далеко не безопасного для человека дикого кабана… Нет, все же совсем неплохо то, что недавний буран стер в тайге все возможные и старые, и новые следы.

Чем выше мы поднимаемся к вершине очередной сопки, тем больше становится на нашем пути сломанных, искореженных и в беспорядке перемешанных вместе с вырванными из земли гигантскими корнями древесных стволов. Ни летние грозы, ни снежные ураганы не щадят деревьев, посмевших покорить горные высоты. Не человек, а стихия исконно и беспрепятственно господствует в этих краях – за тридевять безымянных сопок от торных дорог…

Остановившись, присаживаемся на ствол поваленного дерева, чтобы отдышаться и перекурить. Издикан с озабоченным видом оглядывает безрадостную картину изувеченного леса, мрачнеет лицом, и в глазах его стынут слезы: человек, для которого тайга – это вся его жизнь, не может оставаться равнодушным к тому, что видит сейчас вокруг себя.

– Ой, сколько зверя и птицы гибнет, когда ветер да огонь сюда приходят! Шибко жалко, ай-ай жалко как! Ты видишь, что получается? Тайга она всех кормит-поит, одевает и согревает. Ничего для нас не жалеет. Только вот самой-то ей кто помогает, скажи? – сокрушается проводник.

Судя по положению солнца, нам давно бы пора пообедать, но светлого времени суток для того, чтобы обед приготовить, нам уже не хватит. Издикан меня утешает:

– Ничего, маленько потерпим еще однако. Скоро уже заимка будет. А от нее и до Кукана недалеко. Вот если бы в нашем Кукане, как в Москве, было столько высоких труб с большим дымом, то с заимки мы бы уже хорошо видели, куда нам дальше идти. А сейчас нам с тобой вон-вон куда надо, – показывает он палкой в направлении месторасположения зимнего охотничьего приюта и с добродушной улыбкой добавляет: – У нас так говорят: «Теплый чум далеко стоит, а дойдешь до него скорее, чем до близкого балагана, в котором холодно».

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *