Дорога на Кукан

Дорога на Кукан

Рисунок В. Цапа

(Продолжение. Начало в № 31)

 

Дорога на Кукан

Мы ложимся головами на север, между нами на еловых ветках устроился Хунзай. Я отчетливо слышу его дыхание и ощущаю исходящее от него тепло. Все выглядит так, словно мы все трое собрались спать в одной постели, и нам не хватает разве что общего одеяла. Вокруг нас безраздельно царствует тишина – безмолвие, от которого звенит в ушах и которое бывает наверно лишь в зимней тайге. Здесь, кажется, за целый километр можно расслышать сейчас малейший шорох. Но вот откуда-то издалека донесся довольно громкий звук – не то стук, не то хлопок.

– Это кедры от мороза маленько трескаются, – не ожидая моего вопроса, объясняет Издикан.

Он не спит, а я чувствую запах табачного дыма от его трубки. Час  не такой уж поздний, и Издикан, решив продолжить нашу короткую дневную беседу, говорит:

– Так значит у Калинина в Москве ты так и не был? Жалко однако…

Он поворачивается ко мне лицом и продолжает:

– Хороший город Москва… Шибко большой только. Сколько по нему не ходи, шайтан-шаман, а до конца никак не дойдешь… Машины, лошади с телегами, трамваи еще – не сосчитать однако… А людей как деревьев у нас в тайге…

Издикан помолчал минутку. Я слышу, как он чмокает, раскуривая свою   трубку, и продолжает:

– А как же, шайтан-шаман, далеко от нас эта Москва! Поезд ой как шибко скоро ходит, а до нее ему дойти целых девять сутки надо… А знаешь, я там, в Москве, прямо чуть без ног не остался, да. Куда ни пойдешь, где ни встанешь, все тебе на ноги наступают. В трамвай заходишь – наступают, в магазине стоишь – тоже наступают. Люди ходят там в сапогах или в ботинках с галошами. Вот они под ногами и не чувствуют ничего. А я-то всегда в мягких ичигах да в унтах. Как мне кто на ногу наступит, я сразу чувствую, шайтан-шаман – больно однако!

Издикан затягивается дымом и, кашлянув, заливается веселым  смехом.

 

В пути. День второй                     

На рассвете, едва открыв глаза, понимаю, что Издикан давно на ногах,  слышу, как потрескивает костер и в казанке булькает вода. Подле костра лежат аккуратно уложенные в кучку сухие дровишки. Выбираюсь из спальника, и тут меня радостно встречает Хунзай. Он пританцовывает, припав на передние лапы, машет своим лохматым хвостом и смотрит мне в лицо своими умными желтыми глазами.

– Добара утара! – неуверенно выговаривает явно непривычное для него приветствие Издикан. – Как спал? Не замерз, шайтан-шаман?

Первый раз в жизни мне довелось спать ночью в зимнем лесу. Не скажу, что сон на свежем воздухе смог освежить и меня. Пройти накануне таки приличное расстояние по бездорожью, вдобавок – отнюдь не налегке, а наутро этого не почувствовать, сами понимаете, невозможно. Но признаться в этом Издикану мне вовсе не хочется (попросту стыдно) и я этак бодро говорю ему в ответ:

– Жаль, что вы раньше меня не разбудили. Уже светло, вижу. Идти можно.

Издикан, не выпуская изо рта трубку, сосредоточенно возится с костерком, на секунду повернувшись ко мне, бросает:

– Тайга однако не дикая коза. От человека ни разу не убегала.

Тайга, таки да, от нас не убежит, но время ждать нас точно не будет, и с выходом в дорогу медлить, конечно, не стоит. Я умываюсь, зачерпнув горсть снега, и мы садимся завтракать.

– Ну а какой маршрут у нас на сегодня? – скорее, чтобы нарушить молчание, чем услышать и без того очевидный ответ, спрашиваю  у Издикана. Он, почти закрыв глаза, с наслаждением отхлебывает из кружки горячий чай и не сразу дает ответ:

– Сегодня однако почти весь день будем идти. Все в гору, на подъем, в большие сопки однако идти будем…

В тайге царствует мертвая тишина. Можно расслышать не только малейший шорох, но и безошибочно указать направление, в котором он  обозначился. Примерно через час после того, как мы покинули место нашего ночлега, идущий впереди Издикан круто, под прямым углом, сворачивает направо. Надо стороной обойти подъем, а точнее будет сказать, скалистый обрыв, стеной вставший на нашем пути. Чтобы не карабкаться по круче, нам приходится идти в обход через такую чащу кустарника, что я тут же теряю проводника из виду и угадываю направление его движения по шуму и треску кустов, через которые он сейчас пробирается (продирается, уж лучше сказать) там впереди.

Но вот колючие заросли поредели, и перед нашими глазами возникает забавная сценка. По веткам высоченного дуба, осыпая струйки искристого снега, прыгает-мечется белка. Хунзай реагирует на это зрелище заливистым лаем и, будь у него такая возможность, он готов преследовать рыжую красавицу, взбежав на дерево по его стволу. Издикан с веселым смехом наблюдает за псом.

– Вы, как я вижу, белок не стреляете? А ведь это же мех! – говорю хозяину собаки.

Я действительно не могу взять в толк, почему он, охотник, на моих глазах вот уже второй раз упускает возможность заполучить ценную беличью шкурку.

– У меня в патронах шрапнель. А с ней только на крупного зверя ходить, – объясняет Издикан. – По белке шрапнелью стрелять – в шкурке дырки делать. А из дырок, шайтан-шаман, воротника не сошьешь…

В этот момент собака перестает лаять, и до нашего слуха доносится  шум, заставивший нас невольно насторожиться. У меня такое впечатление, что где-то рядом на землю внезапно рухнул страшной силы грозовой  ливень. К звуку этому примешивается треск сухих веток. Шум нарастает, Хунзай, ощетинившись, скалит пасть, глухо рычит. Издикан, вижу, уже держит наготове ружье. «Нам что-то угрожает? Что-то произошло или произойдет? Возникла опасность?» – чередой проносятся у меня в голове тревожные мысли. Прочитав недоуменное выражение моего лица, Издикан делает в мою сторону успокаивающий жест и с  досадой громко выкрикивает:

– Эх, как жалко, шайтан-шаман! Шибко жалко однако!

И только выйдя из-за кустов, я увидел вереницу, целое стадо – да нет, лавину! – стремительно несущихся мимо нас диких коз. Зрелище, поверьте, – глаз не оторвешь! Грациозные животные, с удивительной легкостью преодолевая на своем пути все и всяческие препятствия, кажется, не бегут, а низко летят над землей. Да они попросту не замечают здесь никаких таких препятствий. А хворост и колючие, словно стальной проволокой опутанные  сухими лианами кусты, шумят и трещат как будто не под ногами косуль, а уже им вслед. Чуть отстает от бегущих и полоска полупрозрачного   белого дымка – морозного пара, вырывающегося из ноздрей десятков пятнистых козочек.

– Эх, как жалко, шайтан-шаман! – повторяет Издикан. Он произносит эти слова явно под впечатлением наблюдаемой им в эту минуту картины и гневно топает ногами по сыпучему снегу. Я, честно говоря, не понимаю ни причины видимого замешательства, в котором человек этот сейчас пребывает, ни причины его сожаления.

– Ну стреляйте, стреляйте же! – кричу я. – Ну что же вы стоите как…?

Издикан отирает рукавом холодный пот со лба и едва не навзрыд  отвечает:

– Так ведь нельзя-а-а! Никак нельзя стрелять! Ты видишь, сколько их тут!

– И что же?!

– Закон наш запрещает по стаду стрелять.

Поднимаясь по отлогому склону, примерно через час выходим на «чистину», с которой перед нами открывается плотно обложившая  горизонт горная цепь.

(Продолжение следует)

Перевод с идиша: Валерий Фоменко

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *