Дорога на Кукан

Дорога на Кукан

Рисунок Владислава Цапа

Еврейский писатель Яше Чернис (Яков Ильич Чернис) родился 2 сентября 1909 года в г. Володарске-Волынской губернии (Украина).

С десяти лет под присмотром отца – потомственного пекаря – Яше начал работать, а в 16 лет стал членом сельскохозяйственной коммуны в одном из украинских сел. В 1930 году правление коммуны направило способного юношу на рабфак при Одесском учительском институте. Будучи слушателем рабочего факультета, Чернис опубликовал свой первый рассказ в харьковском журнале «Пролит» (сокращенно «Пролетарская литература»). Когда началось движение за переселение евреев на территорию будущей ЕАО, Яше Чернис не мог остаться в стороне от строительства национальной автономии и в 1932 году в числе 400 переселенцев прибыл на Дальний Восток. В Биробиджане Чернис, горячий патриот и активный общественник, свято веривший в светлое будущее нового края, поначалу работал «на комсомоле», затем – в системе народного образования. С 1935 года Яков – военнослужащий, работник в системе военкоматов. Уйдя в запас, Я.И. Чернис поселился в Подмосковье и позднее стал продуктивно сотрудничать с редакцией журнала «Советиш Геймланд», печатая на его страницах интересные документальные очерки и мастерски написанные рассказы. Из жизни Яков Чернис ушел в 1977 году.

 

Предлагаем вам перевод рассказа-воспоминания  Я.И. Черниса с изложением одного из жизненных эпизодов автора.

Перевод с идиша: Валерий Фоменко

 

На север от города Биробиджана, в самой глубине тайги находится селение под названием  Кукан. В начале тридцатых годов в этом селении (а вернее будет сказать «в этом стойбище) кроме двух-трех десятков русских проживали нанайцы и якуты, а сам населенный пункт входил тогда в административные границы БироБиджанского национального района. В Кукане были колхоз, школа и детский сад, клуб и медицинский пункт, работал там же небольшой магазин потребительской кооперации. Колхозники дальнего таежного поселка занимались главным образом охотой и рыболовством.

В теплое время года ни малейшей возможности попасть в Кукан никогда и ни у кого не было: сплошная тайга, перемежаемая  на протяжении километров непроходимыми болотами, напрочь отгораживала  это селение от относительно обжитых мест. Летом лишь немногим смельчакам из числа рабочих леспромхоза удавалось выбираться из-под Кукана на плотах по реке Урми. Однако, доставив лес на железнодорожную станцию Николаевка, лесозаготовители-плотогоны могли возвратиться на свои деляны только с наступлением устойчивых морозов, которые, сковав ледяным панцирем реки и болота, позволяли людям добираться в Кукан по снежной целине – по так называемому зимнику, направление которого знал  далеко не каждый даже из местных старожилов.

В таких условиях, например, школьные учителя, как и другие прочие служащие, волею судеб заброшенные в Кукан, едва ли не по целому году ждали выдачи заработной платы и получали ее лишь с наступлением зимних холодов.

 

Однажды случаю было угодно возложить миссию курьера-инкассатора  на автора этих записок. Хотя почему бы не порадовать куканцев и мне? Все бы ничего, если б не одно существенное обстоятельство: в Кукане том я ни единого раза не бывал и, естественно, дороги туда знать не мог (сразу же должен оговориться, что слово «дорога» употреблено здесь мною, как вы понимаете, чисто условно). Однако мне  обещали дать надежного проводника. Стать им должен был председатель Куканского сельсовета нанаец Издикан. Человек этот  должен был тогда со дня на день вернуться из поездки в Москву, куда в числе других делегатов от Биро-Биджанского национального района куканский предсельсовета ездил встречать очередную годовщину Октября.

В райкоме партии мне, между прочим, было сказано буквально следующее:

– Вот побываешь в Кукане и, надо думать, благополучно оттуда вернешься, будем считать, что нет во всем нашем Биро-Биджане такого уголка, где бы не побывал товарищ Чернис. Ведь так?

В биробиджанском отделении Госбанка мне вручили под расписку при мне же извлеченный из сейфа объемистый и обляпанный сургучными печатями рюкзак с деньгами. Тут же, поудобней прилаживая на себе его широкие лямки, я почувствовал, что ноша моя будет не из самых легких. Здесь же, в банке, мне сообщили, что мой провожатый Издикан уже завтра утром будет ждать меня на базе Курурмийского леспромхоза, что он будет с собакой и что при себе у него имеется охотничье ружье плюс добрый запас провианта в дорогу – мешок мороженых пельменей из медвежатины.

На складе биробиджанской конторы «Заготпушнина» я получил целых два костюма из меха косули, сшитых наподобие  комбинезона, меховую же куртку, спальный мешок и вдобавок ко всему этому – унты, какие носят у нас обычно летчики полярной авиации. В общем, я мог себя чувствовать с лихвой обеспеченным легкой и удобной одеждой, в которой человеку в тайге никакие морозы не страшны.

 

В пути.

День первый

 

В углу широкого заснеженного леспромхозовского двора трепещет на ветру огонек костра. Над огнем, на трехногом таганке исходит паром закопченный казанок. Подле костра на толстом березовом чурбаке неподвижно сидит нанаец с трубкой в зубах, чуть в сторонке от него лежит лохматая собака.

На ходу скинув с себя рюкзак, подхожу к костерку, здороваюсь. Кивнув мне в  ответ на приветствие, нанаец окидывает меня оценивающим взглядом, и по  его темному морщинистому лицу, вижу, расплывается доверчивая улыбка. Да, этот человек и есть тот самый Издикан. Представившись ему, сажусь рядом и, чтобы начать разговор, интересуюсь, как зовут его собаку. Сразу не ответив на мой вопрос, Издикан поворачивается в сторону пса и проговаривает что-то на своем языке. Собака поднимается с земли, приблизившись ко мне, устремляет на меня неподвижный взгляд желтых глаз, потом  обнюхивает мои колени и опять ложится на свое место. Рассматривая здоровенного охотничьего пса (как мне было сказано, он отзывается на кличку Хунзай), сразу не могу сообразить, то ли передо мной черная собака с белыми пятнами, то ли, наоборот, белая с черными пятнами. А уже через минуту я наблюдал такую сценку с участием Хунзая. Издикан что-то опять негромко сказал ему по-нанайски, после чего собака подошла к моему рюкзаку, лежавшему в сторонке, неторопливо обнюхав его, повиляла косматым хвостом так, словно выражала удовлетворение от знакомства с новым для себя объектом, и снова улеглась на снег.

В начале девятого во дворе показался заведующий леспромхозом Скворцов, невысокий коренастый мужчина средних лет со следами оспы на лице и пышными буденовскими усами. Скворцов видит одним глазом (как я узнал позже, левый глаз он потерял в результате ранения в годы Гражданской). Леспромхозовский зав осведомлен о моем поручении и, перебросившись с нами несколькими фразами, решил попробовать на вес мой «рюкзачок». Но стоило Скворцову только наклониться к мешку, как рукав его полушубка мгновенно оказался крепко зажатым зубами Хунзая. Строгий окрик Издикана предупредил дальнейшее развитие небезобидного «сюжета»: пес выпустил из пасти рукав любопытного и с недовольным рычанием вернулся на свое место, приняв свою обычную позу – лежать на брюхе, уложив голову на вытянутые передние лапы.

Издикан, вынув изо рта трубку, сощурив и без того узкие глаза-щелочки, всматривается в прозрачно-голубое небо, произносит:

– Солнце однако поднялось, а день, шайтан-шаман, долгим не будет. В дорогу собираться пора.

– Може, погодишь ишшо? Ты ить сам после такой дороги. Из самой аж Москвы, – нерешительно возражает Скворцов.

– Не-а. У нас говорят, если с началом дела опоздал, постарайся  его закончить рано… Ну а еще говорят, что самая тяжелая ноша в пути – голод твой. Так что нам сейчас и покушать будет не во вред.

Яше Чернис

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *