Эмигрантская новелла

Эмигрантская новелла - Рисунок Владислава Цапа

Рисунок Владислава Цапа

Газета «БШ» продолжает публикацию рассказов Александра Драбкина

Баянист играл плохо, и баян был старенький, он недовольно шипел, когда его заставляли прибавить звук. Но это был – БАЯН. Он играл в Израиле, в городе Эйлате, прямо на набережной, изображая что-то, отдалённо похожее на вальс «На сопках Маньчжурии». Здесь, прямо напротив Иорданского берега, играл любимый мною баян, точно такой же, какой был у меня когда-то в детстве. Позже, когда я служил в стройбате, его растоптали во время драки в солдатском клубе пьяные дембеля. Я тогда плакал.

Никудышный был баянист на набережной в Эйлате, мне захотелось взять инструмент и помочь ему заработать пару шекелей. Я чуть было не попросил у него разрешения сыграть, но он почему-то замолчал, бережно, как ребёнка, поднял инструмент и ушёл куда-то в сторону Эйлатского залива. Может, в тот вечер ему хватило заработанного. Интересно, были ли у него проблемы с таможней при перевозке баяна? Почему меня это интересует? Расскажу, может быть, вам будет интересно.

Первые эмигранты, отъезжавшие в Израиль и Германию, всё, что не сумели продать, раздаривали просто так, на память. У меня, например, до сих пор стоит электрическая мясорубка, подаренная когда-то товарищем, уехавшим в Германию. Хорошая мясорубка, он мог бы взять её с собой, но зачем, скажите, ему везти в Германию немецкую мясорубку? Тяжесть и только. С собой брали самое необходимое для того, чтобы выжить и встать на ноги, а ещё то, без чего на чужой земле не могла жить душа.

–    Мишенька, – говорила мама моему брату, уезжавшему в Израиль в ноябре 1990 года, – ты даже не возьмёшь с собой коньки?

–    Мама, – отвечал он, – коньки – это единственное, без чего я там не смогу обойтись, но я потерплю до заморозков, потом куплю себе новые коньки.

– Во-первых, где вы видели заморозки в Израиле, а во-вторых – он таки взял с собой коньки. И катался там на них. Отсутствие мороза ещё не означает отсутствие льда.

Биробиджанские эмигранты тех лет были для своих земляков первооткрывателями невесть откуда взявшейся исторической родины. В свою очередь, «доисторическая родина», то есть Биробиджан, любила их, а потому стоило отъезжающим пройти на посадку в самолёт, как друзья и близкие начинали неистово скучать по ним. Письма зачитывались до дыр, их читали друг другу по телефону. Я уже не говорю о газетах, которые проливали тогда ещё тусклый свет на эмиграцию.

В то время я работал корреспондентом газеты «Биробиджанская звезда», а ещё вместе с журналистом Леонидом Школьником мы издавали первую на Дальнем Востоке независимую газету «Взгляд». Эта газета протаптывала новые тропинки для прохождения объективной информации о жизни в Израиле и о первых проблемах наших собратьев, покинувших Родину.

5 ноября 1990 года я проводил в Израиль младшего брата Мишку, а примерно через неделю Школьник то ли с чьих-то слов, то ли из письма читателей рассказал мне о случае на Шереметьевской таможне. Он предложил написать об этом. По времени выходило так, что мой Мишка улетел тем же рейсом, и потому я писал собственной болью. Заметка называлась «Эмигрантская новелла», и я привожу её слово в слово без сокращений:

«Я сейчас далеко. Я за восемь тысяч километров от людей, бредущих по огромному Шереметьевскому полю навстречу эмиграции. Мне жалко вас, всех до единого. Даже блудных своих сыновей провожая в дорогу, матери не проклинают, и котомки их не перетряхивают – не прихватит ли из дому отшельник чего-нибудь лишнего!

В ночь с седьмого на восьмое ноября, когда по телевидению транслировалась праздничная демонстрация на Красной площади, в Шереметьевском аэропорту шла регистрация пассажиров-эмигрантов. Бывшие граждане Страны Советов оформляли багаж и заполняли декларации. Они наспех прощались с близкими и отупевшими от слёз взглядами смотрели на таможенников, внимательно изучающих содержимое сумок и чемоданов.

– Не положено, — вдруг слышали они и послушно отдавали провожающим «лишние предметы». Не положено… без справки Министерства культуры….

Бывший биробиджанец Женя Кригер был просто сбит с толку услышанным. Речь шла не о золотых украшениях, иконах, водке, шоколадных конфетах. «Не положено» касалось саксофона – самого дорогого для Жени предмета из всего багажа, провозимого семьёй. Саксофон – это его прошлое, в котором близкие люди и мелодии, это любимое занятие, надежды на будущее. Там, куда они сейчас собирались ехать, саксофон, в конце концов, – это «кусок хлеба», как говорят в России.

И рейс – в шесть утра. Какое министерство выдаёт справки в три часа ночи? Восемнадцатилетний эмигрант плакал на глазах у таможенников, родителей, провожающих.… Они прошли в зал ожидания и время от времени слышали за спиной знаменитое шереметьевское «не положено».

Не положено сгущённого молока, копчёной колбасы и других продуктов питания. Не положено приземлиться в промежуточном аэропорту, и, не обращаясь в магазины и бары, где говорят на незнакомом языке, поесть самому и накормить детей. Родина-мать до последней минуты беспокоится о воспитании своих чад. Чтобы они там, в чужой стране, как в бывшей своей, обошлись без излишеств.

(газета «ВЗГЛЯД» № 8

от 18 ноября 1990 г.)

Дома меня ждала осень, какой в Израиле не бывает. В Тель-Авиве было плюс тридцать четыре. Мой друг, Сашка Беренгольц, с которым я разделил эту поездку к маме, ещё стоял у входа в аэропорт имени Бен Гуриона и что-то объяснял родственникам, видимо, причины, по которым он не приедет жить в эту страну. Мой брат Мишка отошёл куда-то, и я был один. Мама не ездила провожать меня в аэропорт, ей было трудно переносить жару. Я не заметил, как парень лет двадцати пяти оказался у меня за спиной и аккуратно взял меня за руку.

– Вы ведь Драбкин? – спросил он и посмотрел сначала на меня, а потом в сторону, где стояла группа людей.    – Драбкин, – ответил я без всякой радости, потому что и так было грустно, а тут ещё какая-то неожиданность. В Израиле, между прочим, неожиданностям не радуются, особенно в аэропорту.

– Я хочу познакомить вас с мамой.

Он сказал это голосом, которым невесте говорят о намерении познакомить её с родителями.

– Не вижу препятствий, только скажите мне, какое отношение я имею к вам и вашей маме, а то как-то неудобно.

– Я вам всё объясню.

–    Хорошо, – ответил я, – надеюсь, маме вы уже всё объяснили.

Мы подошли к людям, из которых я не знал ни одного человека.

– Мама, – сказал парень, удививший меня своей просьбой, – это Саша. Единственное, что я запомнил о женщине, к которой он обратился, так это то, что она была его мамой. Она сказала:

– Спасибо вам.

И ещё, кажется, сказала, что мир тесен, особенно здесь, в Израиле.

– Пожалуйста, – ответил я, – ещё бы знать, за что спасибо, так вам вообще цены бы не было.

– Вы когда-то работали в газете «ВЗГЛЯД» и писали о том, как у меня забрали саксофон, – снова обратился ко мне молодой человек.

–    Писал, но это было семь лет назад, и я не помню толком материала.

– Зато мы помним его. Газета, в которой вышла Ваша заметка, попала в руки одному не бедному человеку в Америке. Прочитав её, он разыскал меня здесь, в Израиле, и прислал тысячу долларов на новый саксофон. Я купил инструмент и, представьте себе, всё это благодаря вам. Теперь вы понимаете, почему я хотел познакомить вас с мамой?

– Понимаю, мне очень приятно, у вас хорошая мама.

На мгновение я увидел, как моя мама два часа назад в последний раз махнула мне рукой там, в Нацерете Элите, в месте, где дорога сворачивает с улицы Агнон на трассу, ведущую к аэропорту Бен Гуриона. А ещё вспомнил Москву 1991 года, аэропорт Шереметьево и проводы мамы, когда довольные собой таможенники изымали у неё «контрабанду» в виде литровой банки красной икры. Они составляли акт, а мама говорила им:

– Дети, а что, просто съесть эту икру без составления бумаги вы никак не сможете? Ешьте на здоровье. Я везла внукам, но, думаю, они мне и так обрадуются, без икры. Ешьте, только пропустите меня и дайте присесть. Готеню, как я устала в этом метро.

–    А Вы ещё там, в России? – спросила меня мама, с которой меня познакомили.

– Нет, я пока ещё здесь, в Израиле, но надеюсь, что через сутки буду уже в России. Так что счастья вам!

Я увидел, как Сашка машет мне рукой и показывает, что пора идти на контроль безопасности. Извинившись перед новыми знакомыми, я пошёл к стойке контроля, где мне задали с десяток привычных уже вопросов:

–    Вы брали у кого-нибудь посылки?

–    Нет.

–    Вы везёте с собой игрушки, похожие на оружие?

–    Нет.

–    Вы везёте с собой оружие, похожее на игрушки?

–    …Нет.

–    …Нет.

–    …Нет.

–    Что хотела от тебя эта мишпуха? – спросил Сашка, когда мы прошли контроль безопасности.

– Хорошо, что их мальчик не вывозил с собой рояль, а то вряд ли на него раскошелился бы американский миллионер.

–    Так что они хотели всё-таки?

–    Познакомиться.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *