Это страшное слово «Холокост»

Это страшное слово «Холокост»

Олега Черномаза

В Биробиджанской еврейской общине «Фрейд» по традиции прошел митинг, посвященный Дню памяти жертв Катастрофы и героизма европейского еврейства

У памятного камня собрались  представители старшего поколения — бывшие малолетние узники гетто и концлагерей, фронтовики, труженики тыла, ветераны труда, а также молодежь, школьники. Многие плакали, слушая отрывок из воспоминаний бывшего узника концлагеря, знаменитого ученого и писателя Виктора Франкла в исполнении актера «Когелета» Владимира Градова.

«Какие чувства вы испытываете, слыша слово «Холокост», о чем вспоминаете?» Эти вопросы я задала участникам общинного клуба бывших малолетних узников гетто и концлагерей.

Эня Бультина:

— При слове «Холокост» у меня выступают слезы на глазах. Вспоминаю, как мы голодали в гетто, вспоминаю маму и папу. Я 1940 года рождения, мне шел второй год, когда мы там оказались и чудом выжили. Маму звали Фрида Вирник, а папу — Герш Талес. Хорошо, что у родителей были разные фамилии, нас это спасло. Потому что родной брат отца был командиром партизанского отряда. Папа ушел  в армию на переподготовку 15 мая 1941 года, и больше мы его не видели. Мы не успели эвакуироваться, а наши соседи эвакуировались в Самару, и папа, оказывается, встречал там эшелон с Украины. Он пришел на вокзал и искал нас. Мама  узнала об этом от соседей уже после войны. Замуж она так и не вышла, всю жизнь ждала отца с фронта. Хотя «похоронку» на него получила,  в ней сообщалось, что Герш Талес в 1944 году погиб смертью храбрых. Отец служил в войсках связи. Я несколько лет назад обращалась с запросом в Москву, и мне сообщили, что о месте его гибели и захоронения ничего не известно.

Лиля Черных:

— Слово «Холокост» вызывает боль в моем сердце. Сама я родилась в гетто и была слишком мала, чтобы что-то помнить. Больно и обидно за моих родителей, переживших страшные события, а потом в страхе проживших всю жизнь.  Вспоминаю, как мы приехали после войны в Валдгейм. Отец и мать боялись рассказывать о себе, что-то говорить про гетто. 

Мы стеснялись даже своих еврейских имен. Папа рано умер, он на войне заболел туберкулезом. Дело в том, что после гетто его отправили в штрафную роту. Тот, кто был в гетто или в концлагере, считался изменником родины. Его ранило, он в Москве лечился в госпитале. Много лет я была единственным ребенком в семье, а потом мама родила одного за другим пятерых детей. 

Ольга Черновская:

— Мама, ее звали Мария Мамид, оказавшись в гетто, сказала: «Или мы  тут все погибнем, или спасемся». Дело в том, что нас у нее было четверо. Старшей было восемь лет, младшей — полтора. А мне шел пятый год. Мама целый месяц ждала подходящего момента, чтобы бежать. Немцы пошли дальше, а гетто охраняли румыны. Она ждала и дождалась. 

Румыны что-то праздновали, а ту женщину, которая охраняла выход, мамины друзья предупредили: если ты ее выдашь, мы тебя убьем. Мама сказала старшей дочке: иди через дорогу и прячься в кустах. А я была смелая. Меня перебросили через забор, я пришла к сестре. Двоих малышей мама держала  на руках. Так мы бежали. Малышка плакала, и мама зажимала ей рот, опасаясь, что услышат румыны. Мы шли, сами не зная куда, жители сел нам подсказывали дорогу, давали немного еды. И наконец мы пришли в свой город Могилев-Подольск Винницкой области.  У дедушки с бабушкой был свой дом, они поселили нас на кухне. А младшая сестренка умерла вскоре после нашего возвращения.

Евгения Розенталь:

— Я не могу спокойно слушать  про все это. Малолетним узником гетто был мой ныне покойный муж Михаил Розенталь.  Он рассказывал, что они рыли траншеи, выполняли другую работу по приказу немцев и румын. В гетто их, мальчишек, собрали в  вагоны и куда-то повезли. А они все время были голодные. Состав остановили напротив кукурузного поля, они помчались вглубь, стали ломать початки и есть. Потом в вагоне многим стало плохо, некоторые умерли. На  какой-то станции вместе  с другим подростком  он смог убежать.

Спустя годы мы по туристической путевке ездили в Польшу и Чехословакию. Видели лагерные камеры, обувь узников,  мешковину, изготовленную из человеческих волос, изделия из человеческой кожи. Видели газовые камеры и тележки, на которых людей отправляли в печи. Все это стоит у меня перед глазами.

Людмила Пильчмахер:

— Чтобы этот ужас больше не повторился — вот о чем я думаю, слыша слово «Холокост». Вспоминаю гетто,  маму, которая нас пыталась спасти. Маму звали Туба,  она была очень хорошая, заботливая. Каждый вечер подбегала к забору, просила людей, чтобы они что-то подали. Иногда люди давали ей немного еды, и она подкармливала нас. Однажды мама упала на колючую проволоку и поранила ногу, так эта рана у нее  и не зажила. 

Михаил Кесельбренер:

— То, что я видел своими глазами, будучи пятилетним мальчиком, очень страшно.  В Зыговке, где мы жили, ночью нас подняли и стали выводить из домов. А дедушку и бабушку, живших в Ямполе,  увезли в местечко Бобчинец и закопали живьем в огромной  яме. 

Куда немцы нас повели мы не знали. Оказалось,  в лагерь Печора. Шли всю ночь, дети плакали, идти было тяжело. Когда пришли, нас уложили на дощатые нары, а взрослых  перевели в другое помещение, они выполняли какие-то работы. Зачастую взрослые уже не возвращались в барак — их убивали. Нам с сестрой повезло — мы выжили, и мама осталась жить.  Сердце обрывалось, когда фашист с автоматом заходил в барак и начинал что-то кричать. Дети  все время плакали от страха, холода,  голода, многие умерли.

Семен Бронштейн:

— Не забуду никогда, как я подошел к дверям дома, а через дорогу был магазин. Возле него стояла старушка-еврейка, которая не знала, что он закрыт. В это время  появился мужчина верхом на лошади. Он рубанул — и туловище старушки отлетело в одну сторону, а голова — в другую. В это время моя двоюродная сестра выскочила на улицу, схватила меня — и быстрей бежать домой. На следующий день нас выгнали из дома, а сам дом сожгли. Поселили в каких-то  зданиях барачного типа, там мы жили до освобождения.

Клавдия Шварцман:   

— Слово «Холокост» трудно для произношения и для понимания. Наши дети не знают о нем, и будет лучше, если никогда не узнают. Можно поставить знак равенства между словами «Холокост» и «война». Сегодня, когда мы стояли на митинге и слушали слова о смерти шести миллионов евреев, рвалась душа — шесть миллионов ни в чем неповинных  людей, в том числе много детей, погибли только потому, что они — евреи. Где справедливость? Она должна быть! И мы сегодня, живущие в другом веке,  должны приложить все силы к тому, чтобы такое никогда не повторилось. Когда актер Владимир Градов читал монолог узника концлагеря, я наблюдала за лицами фронтовиков. Рядом со мной сидел Евсей Пипкин, у него по лицу текли слезы. Это было тяжело, мучительно слушать. Мне вчера позвонил внук Андрюша, живущий в Израиле, и сообщил, что они сегодня не работают — у них День Памяти.

Записала Вера ПАВЛОВА

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *