Филипп Бласбанд (1964)

Филипп Бласбанд  (1964)

Фото: persons-info.com

Франкоязычный режиссер, сценарист, продюсер, писатель и актер в Бельгии.

За свою творческую карьеру Бласбанд стал автором 28 сценариев, семи романов, новелл, писал пьесы для театра, поставил шесть фильмов, два из которых сам же и спродюсировал. Особенно успешным оказался фильм «Цвет слов». Как профессиональные критики, так и простые любители кино высоко оценили талант Бласбанда, за что он получил признание на разных кинофестивалях, фильм получил награду на фестивале «Amiens» и приз зрительских симпатий в рамках Brive Film Festival.

«Книга Рабиновичей» Филиппа Бласбанда  – это классическая сага, повествование о еврейской семье, в котором отразилась вся история XX века. Тринадцать новелл, тринадцать жизней, тринадцать Рабиновичей – от самого старшего, опустившегося и потерявшего веру хасида, которого ангел предупредил о грядущем погроме, до самого младшего – младенца со странным именем Али Рабинович, плода любви тихого араба и еврейки, помещенной в сумасшедший дом собственной семьей…

Человек состоит из многих слоев, подобно матрешкам – русским куклам, которые вкладываются одна в другую, мал мала меньше, – и если верхние слои не хотят страдать, то в глубине, ближе к нашему сокровенному «я», сосредоточивается вся боль. Человек выглядит безмятежным, но там, внутри, он весь СТРАДАНИЕ…

 

Если девушка мила собой – это хорошо, но красота – кому она нужна? Не сродни ли она увечью, как кривая нога, глухота или горб?

 

Все мы любим тех, кого ни в коем случае любить нельзя.

 

Бедный мужчина, он не может рожать детей! Вот он и утешается, читая Тору или зарабатывая деньги, гордится собой, важничает, но все это, чтобы забыть, какое он бесполезное существо! Кто и вправду приносит пользу, потому что повинуется первой мицве (истине), самой главной мицве, – это женщина! Она зачинает детей, она дает им жизнь, она их растит и воспитывает.

 

Война – это не производство «новых людей», это фабрика невротиков.

 

Но эти – они были идеалистами! Поэтами! Шлемилями, голодранцами! Они были простыми рабочими! и, странное дело, гордились этим! Как можно этим гордиться?

 

Иногда мне казалось, что Арье слишком кроток для этого мира. Как такой мальчик мог бы жить в Польше? Ведь несмотря на французский выговор, несмотря на тонкие черты, несмотря на крепкую стать, Арье – еврей. А с евреями рано или поздно может случиться все.

 

Стало быть, вот что такое смерть. Не так печально, как я думал, но куда дольше и больнее.

 

Я понимал, что наш отец не может жить как все, что дышать ему мучительно, а думать больно. Он жил словно с содранной кожей. И на религию подсел, как на наркотик, чтобы забыться. Я это чувствовал. Я был его СВИДЕТЕЛЕМ с самого начала.

 

Нет ничего хуже, скажете вы, чем строить жизнь на лжи, тем более явной, что она не высказана; но ложь эта так давно укоренилась в нем, что разрушить эти основы значило бы сломать его бесповоротно.

 

И мне понравилось, что внук вместе со мной прощается с моей жизнью, со всеми ее радостями, горестями, мечтами, которые беспорядочно копит наша память, со всей этой башней из запахов, случаев, сценок, зовут которую, за неимением лучшего, жизнью.

 

Благородство – это, быть может, просто некая отстраненность от мира, манера касаться его лишь кончиками пальцев, скромно держать дистанцию, с легкой, очень доброй улыбкой, которая согревает сердца людей и притягивает их, как магнитом.

 

Но для меня антисемитизм в Германии был лишь жупелом, пущенным в ход в предвыборной гонке. Нацисты, думал я, закрепившись у власти, успокоятся и вновь дадут евреям заниматься своими делами, чтобы косвенно пожинать их экономические плоды. Немцы – они же цивилизованные люди, не дикари какие-нибудь. …

с так называемым еврейским юмором, который на самом деле есть лишь отрицание глубинной травмы. Они слишком громко говорят, слишком громко смеются. И быстро давятся этим смехом.

 

Может быть, он просто попал в лагерь и теперь испытывает НЕИМОВЕРНЫЙ СТЫД за то, что выжил?

 

Сара смотрит на вещи просто. Ничего не усложняет, ни в чем не сомневается, живет словно под стеклянным колпаком.

 

Это последний акт, когда уже готовишься уйти со сцены и все, что ни делаешь, делаешь из рук вон плохо, потому что стара, но с удовольствием, потому что это в последний раз.

 

Арье ведь был там, он говорит с нами, ест, ходит, но больше не живет по-настоящему, он умер, Арье, умер где-то в 40-х годах, умер и сгинул, а живет лишь пустая оболочка на автопилоте, он – призрак, да и все мы призраки, мы – поколение призраков, наш удел был умереть, там, вместе с остальными, но мы живы, мы здесь, мы уцелели и пытаемся жить, поколение призраков среди живых. И мы из последних сил влачим наши дни. Поверьте мне.

 

Грань между героем и предателем определяется обстоятельствами и зависит иной раз от сущих мелочей.

 

Я искал приключений, и я наелся ими досыта. Это были мои лучшие годы. Да, я рисковал жизнью, но, по крайней мере, я жил. А после – влачил жалкое существование.

 

В детстве меня донимали страхи. Помню, как я не раз боялся, что земля остановится, что тяжелое брюссельское небо рухнет и придавит нас, что люди на улице вдруг превратятся в волков, растерзают меня и съедят.

 

Ребенок не анализирует. Не тяготеет к абстракции. Он творит метафизику тем, что смотрит, страдает, живет.

 

Уже в семь лет для меня не существовало людей. Реальны были только отношения между ними, связующие токи, создающие иллюзию бытия. Порой эти токи обрывались. Тогда надо было найти других людей, создать другие связи. Иначе растаешь в воздухе, как облачко тумана.

 

До четырех лет я говорил только на иврите, думал на иврите, видел сны на иврите, но с тех пор я сделал все, чтобы забыть этот язык, и мне это удалось, да так, что я не могу выучить его заново.

 

Я никогда не была в сумасшедшем доме. Все эти люди. Эти больные. Они все там сумасшедшие, не такие, как я, а я не такая, как они. Каждый – мир в себе, множество, целая галактика. В сумасшедшем доме быть сумасшедшим нормально.

 

Я не считаю себя евреем – я полуеврей, это очень точная идентификация, более точная, скажу я вам, чем у Эрнеста и патера: быть евреем, неверующим, не приверженным традициям и не сионистом. Что же тогда остается от иудаизма? Каким местом они принадлежат к богоизбранному народу? Что еще связывает их с Моисеем Маймонидом и Голдой Меир? Обрезание, что ли?

Цитаты из произведения «КНИГА РАБИНОВИЧЕЙ»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *