Голландско-немецкий писатель Ханс Кайльсон (1909 – 2011)

Голландско-немецкий писатель Ханс Кайльсон  (1909 – 2011)

Голландско-немецкий писатель еврейского происхождения, помнивший Европу еще до Первой мировой войны и умерший совсем недавно, проживший 102 года и доживший до мирового признания.

Известен своими романами, написанными во время Второй мировой войны. Самая знаменитая книга Кайльсона «Смерть моего врага», впервые опубликованная в ФРГ в 1959 году, вышла в русском переводе только в 2013 году. Однако и поныне его имя в России остается малоизвестным.

История романа «Смерть моего врага» сама по себе интересна. Кайльсон эмигрировал из нацистской Германии в Нидерланды в 1930-х годах, а после оккупации этой страны гитлеровцами стал активным участником Сопротивления. Роман он начал писать еще во время войны, а когда угроза ареста и депортации стала реальной, закопал рукопись в саду. Позже книга была извлечена из тайника и дописана, причем история о спрятанной рукописи введена в сюжет. Роман произвел большое впечатление на критиков, особенно за океаном: «Нью-Йорк таймс» назвала Кайльсона «гением» и автором «шедевра», а «Тайм» включил произведение в число лучших романов года (наряду с текстами Набокова, Фолкнера и Борхеса).

Центральная символическая (и притом почти невидимая) фигура в произведении – некий диктатор Б., которого всеми силами души ненавидит герой-повествователь. По сути, весь роман представляет собой художественное анатомирование ненависти, герой ведет яростный заочный поединок с абсолютным злом.

 

Время прошедшее остается временем выстраданным. По сей день. Никакие сомнения не могут этого опровергнуть.

 

Ага, подумал я, когда впервые во мне всплыла мысль о смерти. Я приветствовал ее, как приветствуешь старую знакомую, которую собрался долго ждать на перроне, а она приезжает следующим поездом. На самом деле ты не так уж и жаждешь встречи, и приезд кажется тебе все-таки преждевременным и застает врасплох.

 

Нельзя вырезать из лица морщины, как вырезают гнилые места из яблока. Морщины нужно носить на лице и знать, что ты их носишь, нужно каждый день, умываясь, видеть их в зеркале.

 

Меня же интересует единственное движение, непрерывно происходящее в мире, движение одухотворенного тела. Все прочее – реальность, оторванная от природы. Понятия – ее роскошный гроб.

 

В этом мире, под любыми небесами, имеется много врагов. И если я напишу, что на земле всегда будут враги, я только повторю пошлую истину. Враги будут всегда, они рекрутируются из бывших друзей.

 

Враг – это знамя. Смерть поднимает его на пути из иного мира в наше бытие.

 

Я знал, что я отверженный, особенный, что я сам по себе. Мне казалось, что это клеймо я ношу на лбу. Это чувство укоренилось во мне так глубоко, что я не мог вырвать его из себя даже спустя многие годы.

 

Моя смерть – не мое дело, и думать о ней означает укорачивать, уменьшать свою жизнь, а ведь жизнь может оказаться большой, если ты желаешь себе большой жизни. Думать о смерти – значит, ставить границы, в которые должна будет добровольно вписаться твоя жизнь.

 

Есть реальность оптом, со всеми профессиями. А мы создадим нашу реальность в розницу.

 

Возвышенные чувства, которыми мы так кичимся, скрывают только слабость – мы боимся признать, что не доросли до утраты, что выбор нам не по силам. Это все равно, что упорно имитировать страсть, зная о своей импотенции, зная, что как любовник ты никуда не годишься.

 

Роль побежденного позволяла утешаться иллюзией собственного превосходства: такой вот я недотрога. В конце концов, я пришел к соблазнительной идее, что путь к нему и сквозь него есть путь к самому себе.

 

Раньше были другие кумиры, другая боевая раскраска, другие женщины, да все на свете, а теперь другая кровь, другие деньги, другие полезные ископаемые, другие мысли, другая ментальность. Сказки, сплошные сказки, говорю я вам. Но то было так называемое детство человечества. А теперь, когда человечество состарилось, ложится спать или помирать, снова сказки. Сказка правит миром.

 

Самообман – самая услужливая форма лжи, панацея от всех болезней личности. Он может залечивать даже метафизические раны.

 

Если знать, что жить тебе осталось всего три дня, тогда любовь была бы чем-то совсем простым, не нужно думать, что станется с тобой завтра, послезавтра. И то же самое со смертью. Я мог бы немного полюбить своего самого заклятого врага, если бы знал, что завтра или послезавтра он умрет. Поэтому так трудно размышлять о вечной жизни. Эта мысль отнимает вечность у любви, которая только через три дня станет совсем уж вечной.

 

Есть только одна общность врагов – человеческая. Она беспримерна.

 

Бывают встречи, словно бы заранее начертанные невидимым шрифтом судьбы. Их смысл открывается только по воле провидения. На неясном фоне проступают отдельные буквы, группируются в слова, и смысл легко считывается.

 

Но смерть нельзя побороть ненавистью. Смерти противостоит жизнь.

 

Мы не рождены для дружеских привязанностей. Человеческие отношения в принципе устроены иначе. Никакие высокопарные дифирамбы не устранят недоверия между живыми людьми. Все мы ведем двойную игру. Это она нас объединяет. Одиночество, замкнутость – вот в чем наша общность.

Ведь ты, отец, прежде чем взять свой рюкзак, наполнил вместе с ним все рюкзаки мира последними пожитками жизни, которую взваливают на спину.

 

Речь идет о другом образе смерти. Это может быть падающая звезда, рассыпающая искры, или птичий крик, или зеркальная гладь озера. Песок и камень сами по себе не священны. Это не кумиры, которых нужно ублажать. Священен разве что страх, который они индуцируют.

 

Для двоих враждующих, видимо, нет места на земле. Один должен очистить поле боя. Тогда другой – победитель, и жизнь продолжается. Пока не возникнет новый противник. Все это такая суета. Солнце утром встает на востоке и вечером заходит на западе. И в горах тает снег, ручьи сливаются в большие реки и исчезают в море. Но в горах снова выпадает снег, и изменить ничего нельзя. Творение совершенно и растрачено впустую.

 

– Но я так сильно люблю жизнь, что открываю ее даже в моем антагонисте. Я не помню себя от изумления, когда вижу, что и он причастен к делу творения, которое собрался уничтожить. Поверьте, он сам не может этого постичь.

– Значит, вы любите жизнь, – повторяет он задумчиво и иронично, – даже в своем противнике. Что ж, у меня такое чувство, что вы больше любите жизнь в нем, чем в себе.

Цитаты из романа Ханса Кайльсона  «Смерть моего врага»

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *