Х а в э л э

Х а в э л э

Рисунок Владислава Цапа

(Продолжение. Начало в № 2.)

Сальвадор Боржес [Бецалель Элевич (Борис Ильич) Бородин] (1900-1974 гг.)

 

V

 

Однажды ночью Мира проснулась, разбуженная сухим детским кашлем. Встревожившись, она поспешила к кроватке Хавэлэ. Девочка лежала с полуоткрытыми глазами и тяжело дышала,  все лицо ее пылало жаром.

– Хавэлэ, доченька, что, где у тебя болит?

– В горлышке, – едва слышно ответила девочка охрипшим голоском. – Пить хочу…  –  и снова зашлась кашлем.

На электроплитке быстро было согрето молоко, но пить девочка не смогла: каждый глоток отзывался болью. Бессильно уронив голову на подушку, она тихо заплакала. Мира спешно наложила ребенку на горло и на грудку теплый компресс, померила ей температуру.

– Борэх, – обратилась Мира к мужу, который был уже тоже на ногах. – Да она, посмотри, прямо горит вся… Ну что, что можно сделать?

Борэх с первого взгляда на поразительно изменившееся личико девочки понял, что у нее не просто простуда. Не говоря ни слова, он  быстро оделся и через полминуты мерил широкими шагами пустынную ночную улицу, направляясь к дому доктора. В отсутствие мужа Мира несколько раз подходила к двери, прислушивалась к малейшему звуку во дворе. Все было тихо, и эта гнетущая тишина, казалось, остановила движение времени. Даже маятник настенных часов, казалось, покачивался медленней, чем  обычно. «Ну сколько можно его ждать?!» – билась в голове женщины неотвязная мысль. И только когда в комнате в  сопровождении Борэха появился врач, мельком глянув на часы, Мира увидела, что со времени выхода мужа из дому большая стрелка не проделала и четверти оборота.

– Доктор, спасите моего ребенка… – со слезами на глазах  дрожащим голосом заговорила с врачом Мира. И когда через пару минут услышала из его уст короткое, хлесткое «Дифтерия», она буквально окаменела от горя.

– Мира Львовна, – пытаясь успокоить женщину, проговорил доктор. – Я на вас удивляюсь. Вы у нас всегда были такой выдержанной, а сейчас… От слез ваших, согласитесь тут со  мной, пользы никакой и нисколько, а вот ребенка вы так можете только испугать. А это, знаете ли, для нее просто опасно.

– Ради бога, спасите моего ребенка, – не в состоянии успокоиться, потерянно повторяла и повторяла Мира.

Утром она с немалым трудом добилась, чтобы в больничной палате, куда поместили ребенка, нашли место и для нее.

Теперь она сутками не смыкала глаз, буквально ни на минуту не отходила от Хавэлэ, которая часто теряла  сознание и временами в полном смысле этих слов  находилась на грани смерти. От постоянных переживаний за считанные дни Мира изменилась прямо-таки до неузнаваемости. Правду говорят люди, что беда человека не красит.

«Свое, чужое, – не однажды рассуждала она про себя. – Странно звучат эти слова. Разве может быть чужой, например, для меня самой вот эта девочка, у которой нет матери, а на месте ее матери – женщина, которая однажды потеряла дочь? “Так что нас с тобой, девочка моя, самой судьбе было угодно породнить, – мысленно обращалась Мира к спящей девчушке. – Ты, малышка, будто к сердцу мне приросла. Ты  радуешься  – и мне с тобой весело, ты страдаешь – это и моя боль…». И при этом Мира живо представляет себе детские ручонки, обнимающие ее шею и бархатные щечки, нежно прижимающиеся к ее лицу, и только женщина способна это понять! – с  невыразимой проникновенностью звучащее, такое обычное, но обращенное к ней самой слово «мама». Как говорят в народе, за такое и кусочек жизни отдать не жаль…

Кто бы видел и сразу узнал бы Миру в тот день, когда она спустя три недели вместе с бледненькой, сильно похудевшей, но уже выздоровевшей Хавой, покинув больницу, ехала домой?

– Мы сейчас, мамочка, куда? –  тоненьким, еще не окрепшим после болезни голоском спросила Хавэлэ. – Мы уже домой?

– Да, доченька, мы едем домой! – в ответ сказала Мира,  и в ее красных от бессонных ночей глазах промелькнула искорка радости. – Домой, Хавэлэ, да! Ты и я едем до-мой.

Борэх в тот день пришел с работы в приподнятом настроении, и с его появлением в доме воцарилась атмосфера праздника. Обняв и расцеловав Хавэлэ, он вручил ей подарок – новенький блестящий ранец, полный книг и тетрадей.

Квартира Капланов вновь наполнилась детским шумом. Радуясь подарку, Хавэлэ поминутно то открывала, то закрывала ранец, первым делом вынув из него цветастый букварь. Потом подбежала с ним к Мире и, раскрыв книгу на одной из первых страниц, ткнула пальчиком в уже знакомое ей слово и протянула-пропела своим тоненьким голоском:

–  М-а-а-м-а!

Потом, вооружившись бумагой и цветными карандашами, Хавэлэ разложила все это на стуле, заменявшем ей в таких случаях пока еще «неприступный» для нее стол, и начала что-то старательно рисовать. Кружок – это будет лицо, две черные точечки внутри кружка – глаза. Ниже на бумажном листе находит место жирной линией обведенный овал – человеческое тело с поспешно пририсованными к нему руками и ногами, мало чем отличающимися друг от друга. И под всем этим – подпись, исполненная неровными крупными буквами, «МАМА».

– И как тебе нравится твой портрет? – рассмеявшись, интересуется у жены Борэх.

– Очень нравится, – на полном серьезе отвечает ему Мира. – И похоже, и очень мило…

Она идет в спальню, достает из платяного шкафа маленький фартучек и показывает его мужу:

– Вот посмотри. Только сегодня сшила. Угадай, для кого?

Борэх для виду на секунду-другую придает лицу выражение озадаченности, а потом, широко улыбаясь, произносит: «Золотые руки у тебя, Мирочка! А ну-ка подойди сюда, Хавэлэ. Сейчас мы твою обновку примерим». Тут же супруги единогласно признают, что фартучек, надетый поверх голубого платьица с белым воротничком девочке, ну просто как нельзя более к лицу.

Сегодня у Борэха очень кстати выдался свободный вечер, и он может провести его дома вместе с женой и дочкой.

Перевод Валерия Фоменко

(Продолжение следует.)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *