Ханна Кралль

Ханна Кралль

Одна из самых выдающихся польских журналистов-репортеров, писательница.

Родилась в Варшаве в 1935 году. Выросла в Люблине в еврейской семье. В годы войны девочку прятали с «арийской» стороны. Ее отец и многие родственники погибли, самой Ханне чудом удалось избежать смерти – ее выкрали из эшелона, направлявшегося в гетто. После войны воспитывалась в детском доме. Окончила Варшавский университет, работала в польских и советских газетах, в кино, преподавала журналистику. Член Союза писателей Польши, лауреат многих престижных наград, в том числе большой премии Главного Фонда Культуры, премии Гердера и др.

В 1977 появилась ее самая известная книга – «Успеть до Господа Бога», которая была записью бесед с Марком Эдельманом, врачом и последним оставшимся в живых из руководителей восстания в Варшавском гетто. Произведение открывает тему, ставшую основной в ее творчестве – тему геноцида и переплетения судеб польско-еврейско-немецких, связанных в первую очередь со Второй мировой войной и послевоенным временем. Героиня книги «Королю червонному – дорога дальняя» – варшавская еврейка Изольда Регенсберг. Она идет на все, чтобы спасти арестованного мужа. В последний момент выбирается с Умшлагплац, откуда уходят поезда в концлагеря, выдает себя за польку, попадает в варшавскую тюрьму, затем в Германию на работы, бежит, возвращается в Варшаву… Изольда упорно утверждает, что все случилось ради того, чтобы она смогла отыскать любимого.

 

 

ОНА УЖЕ ВСЕ ПОНЯЛА. Их больше нет, а мы есть. Может, мы останемся? Может, больше не будут увозить? Может, Бог даст, мы останемся навсегда?

 

Адек умер от тифа. Она очень удивлена: от тифа? Умирают от скарлатины или от воспаления легких. ТЕПЕРЬ БУДУТ УМИРАТЬ ПО-ДРУГОМУ, объясняет Шайек, надо привыкать.

 

Ей интересно, что увидит она сама в то мгновение, когда завершится чья-то жизнь. Душу? Знамение? Если ЗНАМЕНИЕ, его НУЖНО БУДЕТ РАЗГАДАТЬ.

 

Рассказывает мужу, как выглядит смерть:

– Ничего нет – ни души, ни знамения.

И добавляет в утешение:

НО МЫ ЕСТЬ.

– Это тоже все более сомнительно, – говорит муж.

 

Все ее родные пока живы. ОТЕЦ ОБМЕНЯЛ ПОЛОВИНУ ДОМА на целую телячью шкуру. Мать меняет кусочки шкуры на лук и хлеб.

 

Понимают ли пассажиры, что ПЕЧАЛЬ И ТРАУР МАТЕРИ относятся к довоенной жизни? Что морщинки в уголках губ – не отчаяние гетто, а горечь от измен мужа? Что траур – по сыну, который умер не от голода и не в товарном вагоне, а просто от воспаления легких? Словом, догадались ли пассажиры переполненного купе третьего класса, что печаль и траур ее матери – это законная нееврейская печаль и безопасный нееврейский траур?

 

Я ДИТЯ ДРУГОГО БОГА – не вашего, отец. И я не молюсь этому Богу. Этот Бог несправедлив ко мне. И к моим родителям. И к моему мужу…

 

Еврей. Обрезанный. С ФАЛЬШИВОЙ КЕНКАРТОЙ. Жена перекрашена в блондинку. Родители скрываются в убежище. В тайнике – тюки с еврейским барахлом. И он – он! – отправляется в немецкую криминальную полицию.

 

Лилюся уверяет, что страдание сегодня поселилось в каждом польском доме. Она верит Лилюсе, но хорошо знает, что страдания поляков ценятся выше и даже достойны зависти. Ее страдания – худшего толка, как и она сама. Так думает весь мир, а весь МИР ВЕДЬ НЕ МОЖЕТ ОШИБАТЬСЯ в своем понимании добра и зла, точнее, в своем понимании лучшести и худшести.

 

У нее новое имя и новый цвет волос, новый голос и новый смех, и сумочку она ставит по-новому. И такая, новая, она нравится людям больше, чем настоящая. ЧТО ЖЕ ЭТО ЗНАЧИТ? Что в новом обличии… Что та, кого она изображает, лучше ее настоящей.

 

Это последний отрезок моего пути, и ГЛУПО БЫЛО БЫ ТЕПЕРЬ СВИХНУТЬСЯ.

 

– МИР РУШИТСЯ. Мир умылся кровью и слезами, – она надеется, что правильно выразилась по-немецки, – а вы, мадам, не можете обойтись без тортов?!

 

– А что-нибудь настоящее у тебя есть? – спрашивает хозяин.

– Ожидание. Это САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ ИЗ ВСЕГО, что у меня есть.

 

Лилюся, оказывается, ЗАБЫЛА СКАЗАТЬ САМОЕ ГЛАВНОЕ. Что молитву нужно читать обычным голосом. Бедная Лилюся. Про сумочку вспомнила, про медальон вспомнила, а что молиться Деве Марии тоже можно по-еврейски, ей и в голову не пришло.

 

– Как часто ВАМ МЕНЯЛИ ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ? – допытывается адвокат.

– Где меняли белье?

– Ну В ОСВЕНЦИМЕ. Что, небось редко меняли белье, да?

 

Врач – старик, это его вторая война, но она чувствует себя взрослее. Может, потому что они видели разную смерть. Его смерть была фронтовой, молниеносной. В гетто и в Освенциме смерть приближалась медленно – это было скорее умирание. ЗАСТАВЛЯЕТ ВЗРОСЛЕТЬ УМИРАНИЕ, а не смерть, думает она, перевязывая раненого.

 

По-какому это? По-еврейски?!

– Поди сюда, девочка – ким цу мир…

Так громко? ТАК ПО-ЕВРЕЙСКИ?!

 

Видимо, Господь Бог решил, что она должна дожить до конца войны. А может, ВСЕ КАК РАЗ НАОБОРОТ. Он решил, что она должна погибнуть, а она изо всех сил сопротивлялась Его приговору. И только поэтому уцелела. Тогда это вовсе не божья благодать. Это ее заслуга – и больше ничья.

Небо во время поверки двух цветов. С одной, темной стороны – непроглядно-серое, с другой, лучезарной – розово-фиолетовое. Сквозь этот свет плывут облака, на миг наливаясь фиолетовым и золотым свечением, а затем стекая на землю. Нигде она НЕ ВИДЕЛА ТАКИХ КРАСИВЫХ ВОСХОДОВ, как в Освенциме.

 

Она перечисляет, кого больше нет: его отца, матери, сестер, племянника, деверей, ее матери, отца, ее подруг – Хали, Баси… Загибает пальцы – сперва на одной руке, потом на другой. Уже все пальцы загнуты, ЛАДОНИ СЖАЛИСЬ В КУЛАКИ.

 

Стоя на поверке, она дает себе зарок, что избавится от всех еврейских способностей и вообще от всего еврейского. Если, разумеется, доживет до конца войны. И у ее мужа тоже НЕ БУДЕТ НИКАКИХ еврейских способностей. И у детей. И ее дети не станут погибать ни за что ни про что…

 

Война закончилась, думает она. Я осталась жива. Война позади. Так ПОЧЕМУ ЖЕ Я СОВСЕМ НЕ РАДА?

 

– Если бы ты не выжил, не появились бы на свет наши дочери. У наших дочерей – лица твоих сестер. У КОГО БЫЛИ БЫ ЛИЦА СЕСТЕР, если бы ты погиб? Муж молчит, а она хорошо знает: теперь он будет вспоминать сестер.

 

Она идет к хирургу. Врач убирает с предплечья еврейский номер с буквой А и еврейский треугольник. Остаются цифры картотечного узника, но такие номера были и у арийцев. С таким номером можно носить летние платья с коротким рукавом – И ПУСКАЙ ХОТЬ ВЕСЬ МИР СМОТРИТ.

 

Она не знает, куда идет поезд. У нее нет документов. У нее нет ничего, кроме пальто немецкой рабочей, чулок венгерской еврейки и сломанной еврейской челюсти с золотым зубом. Она едет по ночной Германии и ОЩУЩАЕТ ТАКУЮ БЕЗГРАНИЧНУЮ РАДОСТЬ, что начинает плакать.

– Я свободна, – говорит она вслух. – И жива. И он жив. И я свободна. И все будет  хорошо.

 

Цитаты из произведения «Королю червонному – дорога дальняя»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *