«И быть живым, живым и только, живым и только, до конца…»

«И быть живым, живым и только, живым и только, до конца…»

Романтичный еврейский мальчик вырос в семье художника и пианистки, в доме, в котором гостили Лев Толстой и Райнер Мария Рильке, а обожаемым им учителем музыки был сам Скрябин.

Юноше, писавшему фортепианные сонаты, прочили музыкальное будущее, но он влюбился, вдруг бросился писать стихи, потом почему-то счел свой музыкальный слух несовершенным… И стал поэтом.

Много лет спустя  поэта и философа Бориса Пастернака называли «литературным сорняком», «получившим тридцать сребреников за измену Родине», «автором воскресшего Иуды, уделом которого будет народное презрение» — это лишь малая часть эпитетов, и самые мягкие выражения. Партийные журналисты со страниц газет кричали о том, как низок поэт, представители поэтического сообщества, вроде Сергея Михалкова, сочиняли эпиграммы и басни («…некий злак, который звался Пастернак») и обращались к правительству с инициативой – немедленно запретить, лишить поэта гражданства, выслать за границу. Травля была успешной. Пастернак отказался от высшей литературной награды – Нобелевской премии. На календаре значился 1959 год, несколько лет прошло со смерти Сталина, времена не забылись, страх витал в воздухе. Не был расстрелян – и то счастье. А пророчества суливших презрение и забвение не сбылись. И славу, и любовь – все получил поэт. Жаль только, что слишком поздно…

Сам Пастернак однажды написал строфу, в которой словно определил собственное место в русской поэзии того времени, лаконично и точно: «А сзади, в зареве легенд, дурак, герой, интеллигент». Герой и интеллигент – ясно, но почему дурак? Да потому, что герой и интеллигент не мог выглядеть иначе в глазах представителей официальной поэзии. Когда этот якобы «продавшийся» поэт умер, в его гардеробе осталась лишь пара отцовских ботинок и штопаная куртка… Только глупостью и могли окружающие объяснить то, что делал Пастернак: писал, как нравилось и о чем нравилось, без оглядки на режим, времена и традиции, за то и поплатился. Но себе не изменил.

И должен не единой долькой

Не отступаться от лица,

И быть живым, живым и только,

Живым и только, до конца.

Пастернак считал, что художник разговаривает с Богом, тот, словно заправский режиссер, ставит для него представления, и в представлениях этих – фарсовых, драматичных, трагических – соль жизни, то, что дает поэту возможность писать. А еще у Бориса Пастернака был отличный собеседник, человек, с которым ему было интересно разговаривать, который знал его лучше всех и судил очень строго – и этим человеком был он сам.

Марина Цветаева писала, что действие Пастернака сродни действию сна, понимать который, в общем-то, и не нужно, в него просто попадаешь – и все. Чарующий ритм его стихов действительно  вводит в состояние той легкой задумчивости, что порой отражается на лице туманным взором и  блуждающей улыбкой.

«Февраль. Достать чернил и плакать, писать о феврале навзрыд…» Это состояние «навзрыд» очень точно характеризует лирику поэта, стремящегося все успеть, все открыть для себя: «во всем мне хочется дойти до самой сути, в работе, в поисках пути, в  сердечной смуте…» И доходил, всегда доходил. Другое дело – какой ценой.

Борис Пастернак так и не стал «народным поэтом», таким, как в свое время Владимир Маяковский, оказавший на него большое влияние. Маяковскому, даже  когда он был не глашатаем эпохи, а прекрасным тонким лириком, нужна была трибуна, городская площадь, рупор, яркая театральная буффонада. Пастернак же – классический пример одиночки, поэт камерный, для каждого – очень личный, не требующий обожания, но требующий обнажения души, живущий в ладу с огромным миром внутри себя. Пастернаку, написавшему хрестоматийное «Быть знаменитым некрасиво…», более всего в творчестве подходила форма моноспектакля, тихого действа, сродни таинству, общения с читателем тет-а-тет, «глаза в глаза».

Поэт говорил о простых вещах так, что они обретали какой-то иной вид: и «зимний день в  сквозном проеме незадернутых гардин», и «свеча горела на столе», и «на трубе, как филин, потонувший в перьях, нелюдимый дым»… Да, простые, незамысловатые, земные вещи. Красота кристально чистого смысла, слово, которому возвращено привычное звучание, давно забытое, затерявшееся за скопищем метафор, значение. Он понимал и ценил это, его радовало, что от юношеских метафизических опытов он пришел к этой ясности, к этой стройности мысли: «В родстве со всем, что есть, уверясь и знаясь с будущим в быту, нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту».

И в этой «простоте» он не только писал стихи, но и совершил множество удивительных поступков – в том числе, по отношению к власти. Почему Сталин не отдал приказа расправиться с Пастернаком? Ставший уже риторическим вопрос до сих пор задают и читатели, литературоведы. Что это – случай, везение, божий промысел? Как бы там ни было, ни заступничество в деле Мандельштама, ни отказ подписать «расстрельные» письма, ни один «плевок» в сторону кремлевских горцев не погубил поэта. Разумеется, не погубил физически. Может быть, существование в опале, в среде, которая ненавидит, рвет на части, словно свора собак, и было особенным наказанием. Поэт умер уже в семидесятилетнем возрасте. Сообщение о его смерти было дано только в одной газете. Травля продолжалась.

Роман «Доктор Живаго» — главная книга Бориса Пастернака, соединяющая стихи и поэтичную прозу, поразившая мир, впервые была напечатана в России в 1987 году, спустя почти тридцать лет после присуждения автору Нобелевской премии.

О если б знал, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью — убивают,

Нахлынут горлом и убьют…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *