Как семнадцать мгновений

Как семнадцать мгновений - Фаина Чак с внуками

Фаина Чак с внуками

Став израильтянкой, Фаина Чак в душе продолжает считать себя биробиджанкой

Она уехала в Израиль в середине 90-х. Покидать Биробиджан не хотела до последнего, все еще надеясь, что случится чудо и жизнь изменит свой ход к лучшему. Но чуда не произошло, завод «Дальсельмаш», где она много лет работала в Головном конструкторском бюро, прочно сел на мель. Почти все работники ушли в вынужденные отпуска, не зная, когда вернутся на работу и вернутся ли вообще. Долги нарастали как снежный ком, а потом и занимать уже стало не у кого.

Инженер-конструктор Фаина Чак решила поменять профессию — взялась вести оздоровительные занятия в клубе «Соратник».

На этих занятиях мы и познакомились. Десять дней учила нас Фаина Цалевна здоровому образу жизни — не пить спиртное, не курить, раздельно питаться, желательно без мяса, регулярно очищать свой организм, раз в неделю голодать и обязательно вести дневник, давая себе с вечера установку на завтрашний день. Как школьники, мы сдавали дневники на проверку.

День десятый был выпускным. На сдвинутых столах стояла приготовленная нашими руками здоровая еда — фасолевые котлеты, свекольно-морковные салаты, овощи и фрукты. Из напитков — сок и чай. Тем не менее было очень весело. Делились впечатлениями, травили анекдоты, пели песни и частушки. И заводилой была опять же она, Фаина Цалевна, добрым словом поощряя наши кулинарные и творческие таланты.

Потом мы подружились. Жили недалеко друг от друга, поэтому встречались и общались часто. Зимой поздно вечером бегали босиком по снегу во дворе 10-й школы, а в марте, когда у берега сходил лед, окунались в холодную бирскую воду.

Сын Володя  уехал в Израиль. Дочь Вероника жила и работала в Благовещенске — в сельскохозяйственном институте, который и закончила. Там в  свое время училась и сама Фаина Цалевна.

Вечерами мы сидели в старых продавленных креслах за журнальным столиком и перелистывали альбомы с фотографиями, блокноты с черновыми чертежами-разработками. На фотографиях в основном были лица заводчан и виды города, на чертежах — конструкторские разработки сельскохозяйственной техники. Она рассказывала, как испытывали новые комбайны, как напрягались у всех лица, когда вскрывался какой-либо дефект…

Рассказывала и о своем детстве. Вот тогда-то я и узнала, что отец Фаины, Цаля Шапсович Цырульник был журналистом, работал в газетах Облученского района, а потом в «Биробиджанер штерн».

Летом, в свой день рождения, она повезла нас на свою щукинскую дачу, где главным богатством были картошка и заросли малины. Так с вареной картошкой и чаем с малиной отметили мы именины своей наставницы. Но хватило на всех и веселья, и общения, и песен до поздней ночи.

Через полгода Фаина Цалевна сообщила, что уезжает. Квартиры тогда продавались за бесценок — за свою двушку она получила десять миллионов, которые через несколько лет станут тысячами. Тогда в Израиль разрешалось отправлять багаж с вещами, стоило это очень дорого, но она решила отправить то, что казалось самым ценным и нужным.  Потом почти все это пришлось выбросить.

Общались мы редко, в основном по телефону. Однажды телефон зазвонил короткими гудками, а знакомый голос в трубке сообщил: «Я здесь, в Биробиджане».

Господи, неужели прошло целых семнадцать лет! Давно ушли в прошлое лихие 90-е, остались позади стабильные нулевые. Как же быстро летит время! А она, Фаина Цалевна, осталась все такой же — ироничной, скорой на шутку, умеющей безобидно подтрунить и над жизнью, и над собой.

— А знаешь, — смеется она, — как я отличилась в день приезда? Хотела с дороги помыться, а воды горячей нет — отключили. Мы-то в Израиле привыкли, что воду никогда не отключают — ни горячую, ни холодную. Вот и стала я брюзжать: ну что за страна такая, что за город, где толком помыться нельзя. А сестра нагрела на газе две кастрюли воды и зовет в ванную: «Иди, мойся!» Мне даже стыдно как-то стало: и чего, спрашивается, брюзжала, воду-то и нагреть можно. Когда к хорошему привыкаешь, плохое начинаешь принимать в штыки. Так и я пошла в атаку, забыв, где нахожусь. А ведь если вспомнить свое детство, молодость, то трудности тех лет нынешним в подметки не годятся. Год назад сестра Гита — она тоже в Израиле живет — собрала нас на свой юбилей. Мы тогда не думали, что это будет ее последний день рождения. И я к этому юбилею целую поэму накатала — про детство наше хинганское, родителей, сестер и братьев. Читаю, голос дрожит, чувствую, что вот-вот заплачу. А все наши смотрят на меня и ностальгически вздыхают.

— Из хинганского детства, видно, и впрямь есть что вспомнить?

— Да как из любого детства. Но я сперва о родителях своих хотела бы сказать. Они в 1937 году приехали в область, как раз юбилей в этом году. Про отца я говорила, а у мамы, Марии Израилевны, девичья фамилия была Цейтлина. Папу после ВПШ направили в Облученский район — возглавить газету «Горняк Хингана». Так мы попали в Хинганск. Это был в пятидесятые годы молодой, но уже достаточно благоустроенный поселок. Очень поразила новая просторная школа. И квартиру нашей семье дали хорошую для тех лет.

— Ваша семья уже тогда была многодетной, насколько я помню…

— Да, у отца с матерью нас к тому времени было семеро. Первых пятерых детей родители назвали еврейскими именами — Исаак, Кейлэ, Фаина, Гита, Белла. А младшие братья были уже «русскими» — Александр и Владимир. Мы со своими именами и отчеством имели, конечно, мелкие неприятности, если так можно выразиться. Помню, заполняет учительница журнал, а я в пятом классе тогда училась. Спрашивает мое отчество, я отвечаю, она не поняла, снова переспрашивает. Потом стала записывать имя и отчество отца, и опять злится, что не поняла, возмущается. Вот и пришлось Исааку стать Алексеем, Кейлэ — Катей, а я, Гита и Белла со своими именами остались.

Зимы в Хинганске были суровые, но мы их любили — гоняли с сопок на лыжах, на санках, а летом — походы в лес за грибами, ягодами. А еще любили зимы за длинные семейные вечера, которые проводили за чтением. Папа был фанатиком книг, газет, и этот свой фанатизм передал всем нам. Мы просто не представляли своей жизни без книг, были помешаны на них, а когда стали взрослыми, главным нашим богатством стали личные библиотеки.

— В редакции у отца бывали?redakziy

— Изредка. Он потом возглавил районную газету «Сталинский призыв» и когда приносил домой свежий номер, мы передавали его из рук в руки, чтобы подышать запахом типографской краски. А отца я не представляла без газеты — он читал даже за обедом. «Цаля, я лицо твое скоро перестану узнавать — ты его всегда  газетой закрываешь», — говорила ему мама, а он все отшучивался. Мама очень любила отца, она жила его интересами, о себе думала в последнюю очередь. Когда он умер, она стала как неживая и вскоре тоже ушла вслед за ним.

В начале 60-х отца перевели в Биробиджан, я тогда как раз десять классов закончила. Поручили ему возглавить обллит — цензуру то есть, а потом он перешел работать в «Биробиджанер штерн».

— Давай вернемся еще раз в 50-е, когда шла активная борьба с космополитами, уничтожалась еврейская интеллигенция, закрывались еврейские школы. Как ваш отец все это пережил?

— Нас, детей, он в это не посвящал. Но с матерью на кухне они обсуждали все новости, перешептывались. И вообще стал говорить с оглядкой, как будто чего-то боялся. Когда приехали в Биробиджан, там уже не было ни еврейской школы, ни театра, хотя уже начиналась хрущевская «оттепель». И мои студенческие годы пришлись как раз на это славное время — особенно зачитывались стихами  Евтушенко, Рождественского, Вознесенского, Ахмадулиной.

— А из брежневских времен что запомнилось?

— Митинг в 1968 году. В «Биробиджанер штерн», а она тогда выходила на двух полосах, полгазеты было посвящено осуждению израильской военщины, так тогда писали. А я уже в ГСКБ работала и была внештатным секретарем обкома партии. И вот нам, активистам-комсомольцам, поручили отобрать молодежь для выступления на общегородском митинге протеста против антиарабской политики Израиля. Помню гневную речь завуча медучилища, которая призывала осудить агрессора. У меня тоже была речь заготовлена и утверждена, но я так разволновалась, что про бумажку забыла. Мне потом за это попеняли: как мол, могла такую отсебятину нести! После этого старалась от политики держаться подальше, увлеклась фотографией.

— Я помню эти фотографии, они были сделаны очень профессионально.

— Старалась, хотя, по большому счету, так любителем и осталась. «ФЭД», «Киев», проявитель, закрепитель, фотоувеличители, пленка, бумага. Нынешние фотолюбители с «цифрой» просто отдыхают! А я помню, выпадет снег на Бире, и бежишь успеть эту чистоту снять — на черно-белой фотографии зима у меня всегда хорошо выходила. И зимние пейзажи я всегда ассоциировала с Джеком Лондоном, его рассказами.

— Скучаете по зиме в Израиле?

— Поначалу скучала, а потом привыкла. Когда приехали туда, шок был — из зимы в лето попали. Все не такое, язык другой. Наивно думала, что найду работу по специальности, где-нибудь на заводе. Но завод, куда  пришла, нуждался в моих рабочих руках. Когда меня подвели к станку, начальник мой сказал: «У вас — инженерное образование, и мы надеемся, что вы с техникой этой справитесь. А то ведь у нас тут в основном врачи да учителя».

— И справились?

— А куда деваться! По двенадцать, а то и больше часов в сутки вкалывала, чтоб нормально зарабатывать. Но когда получила первую зарплату — не поверила, что можно такие деньги зарабатывать. Через несколько месяцев смогли всю бытовую технику купить.

— А как в Израиле относились к вам, рабочим?

— Хорошо относились. На заводе — отличные бытовые комнаты, медицинский кабинет, в самих цехах чистота и порядок идеальные. А работала много, потому что хотелось хорошую пенсию иметь. Мне ведь за пятьдесят было, когда в Израиль приехала, стажа там десять лет всего наработала.

— И пенсии заработанной хватает на жизнь?

— Вполне. Была бы еще больше, но накопительную часть я передала дочери, когда она покупала жилье. Здесь, в России, у меня был почти 30-летний стаж, а пенсию заработала в два с лишним раза  меньше, чем в Израиле.

— А дети как устроились?

— Я считаю, что они нашли себя. Вероника переучилась, стала художником-дизайнером в рекламной компании, работа ей очень нравится. Вовка-Володя в армии долго служил, дослужился до офицера. У обоих хорошие семьи, детишки уже с еврейскими именами, для которых иврит — родной язык. Но по-русски понимают. А вообще у нас в Кармиеле, да и во всем Израиле, так много выходцев из России, что можно и на русском языке общаться. Но иврит все же знать надо, если ты хочешь быть гражданином этой страны.

— С коллегами бывшими, я знаю, была встреча.

— Да, собирались мои коллеги-дальсельмашевцы, почти всю ночь проговорили — столько было воспоминаний! Жалко, что не стало, по сути, завода — это ведь был бренд города.

— Из всех братьев и сестер в Биробиджане у вас осталась только одна сестра?

— И в Биробиджане, и в России. Катя много лет преподавала русский язык во второй школе, сейчас на пенсии. Две ее дочери работают судьями, у них хорошие семьи. И я рада за них.

— Ностальгия не мучает?

— Уже нет. Первое время в Израиле мне все казалось, что я здесь в гостях: побуду немного и вернусь домой. Не могла привыкнуть, что это, как в известном анекдоте говорится, не турпоездка, а эмиграция. Теперь там мой дом, хотя корни остались здесь — в Хинганске и Биробиджане. А от корней никуда не деться, и в душе я все равно считаю себя биробиджанкой.


 

Фото  из архива Фаины Чак и газеты «Искра Хингана»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *