«Какие мы герои?»

«Какие мы герои?»

Источник фото: © Getty images/U. Sinai

Памяти повстанца варшавского гетто Казика Ратайзера

22 декабря в Иерусалиме умер последний из повстанцев Варшавского гетто – Симха Ротем (Шимон Ратайзер), псевдоним Казик. Ему было 94 года.

«Я делал сумасшедшие вещи», – говорил он в одном из интервью. История его жизни, действительно, читается как приключенческий роман – с неожиданными поворотами сюжета, чудесными спасениями, трагедиями и потерями. И самое главное – со счастливым финалом.

 

Варшавское детство

 

Он был обычным еврейским мальчишкой из района Варшавы, не отличавшегося хорошей репутацией, старшим братом среди четверых детей семьи Ратайзер. Назвали его Симха в честь кого-то из умерших предков, но звали по-польски Шимеком. Евреев в том районе было мало, дружил маленький Шимек в основном с польскими детьми.

Учиться он начал в хедере, но сбежал оттуда, поругавшись с учителем. Тот послал за ним других учеников, а Ратайзер натравил на них своих польских приятелей, которые прогнали еврейских мальчишек вон.

Родители отдали  Шимона в обычную школу ­– да еще и в такую, где вместе учились мальчики и девочки. «Мне ужасно повезло, потому что все девочки жили далеко от школы, и я мог их провожать домой», – вспоминал Ратайзер позже. В 12 лет Шимон присоединился к сионистской организации Аноар Ациони, что определило его дальнейшие взгляды.

 

«Как чистокровный ариец»

 

В 1939 году, когда началась война, он был подростком. Часть его семьи погибла во время бомбардировок Варшавы. Он сам едва уцелел, сумев выбраться из-под развалин дома и доползти к укрытию.

«Я был 15-летним пареньком и выглядел, как чистокровный ариец, – напишет он позже. – Мой польский был обычным – так говорили окружавшие меня поляки. Не был это язык интеллигентов».

Хорошая, нееврейская, внешность и отсутствие еврейского акцента в польском языке станут его главным оружием.

В 1940 году его семья переселяется в гетто. 16-летний Шимек работает в эсэсовской резиденции – доме, где живут офицеры СС со своими семьями. Там он трудится в саду, убирает и делает все, что прикажут.

Родители боясь за его судьбу, отправляют парня к дальним родственникам в деревню под Варшавой. Там нет немцев, и Шимек какое-то время работает пастухом у одного из местных поляков. В деревне он пересидел и лето 1942 года, когда нацисты ликвидируют Варшавское гетто, отправляя сотни тысяч евреев в лагерь уничтожения в Треблинке. Вскоре после этого немцы приходят в эту забытую богом деревеньку. Там Ратайзер впервые видит, как они расстреливают евреев.

 

Назад в Варшаву

 

Он возвращается в Варшаву с фальшивыми документами, подтверждающими, что он нееврей. Некоторое время живет с родителями с арийской стороны, а в декабре 1942 года переселяется в то, что осталось от Варшавского гетто. Там на немецких предприятиях работает несколько десятков тысяч евреев, малая часть которых готовится к вооруженному сопротивлению. Ратайзер присоединяется к Еврейской боевой организации (ЖОБ – от ее польского названия Żydowska Organizacja Bojowa) и работает на складе, где сортируют вещи, оставшиеся от убитых еврейских семей.

«Я и мои товарищи из ЖОБ хотели действовать. Мы знали, что каждый день имеет цену жизни. Атмосфера, в которой мы жили, не способствовала активным действиям. Евреи, оставшиеся в гетто, – а их было уже немного – в большинстве своем относились к нашим действиям безразлично», – писал он позже. Именно поэтому повстанцы должны были скрывать свою деятельность и от немцев, и от уцелевших в гетто евреев, которые верили в то, что если гетто не будет сопротивляться, то его жители выживут.

 

Шимон становится Казиком

 

В гетто остаются не только рабочие немецких предприятий, но и богатые евреи. Именно к ним время от времени отправляются молодые повстанцы, вынуждая (часто силой) сдавать деньги на работу Еврейской боевой организации. Во время одного из таких походов родился псевдоним Шимона Ратайзера – Казик.

«Мы пришли к какому-то богатому человеку, а он не особо хотел нам давать деньги. И тогда вдруг Гутман крикнул: «Казик! А ну-ка наведи тут с ним порядок!» Я быстро понял, о чем речь и сыграл свою роль. (…) Что я, вроде, пришел с арийской стороны помогать еврейским повстанцам и так далее», – вспоминал Ратайзер.

До конца жизни даже жена и его израильские внуки называли его именно так – Казик.

 

Начинается восстание в гетто

 

Восстание в гетто планировалось начать тогда, когда нацисты предпримут попытку окончательно ликвидировать еврейский район. За пару дней до Песаха 1943 года, выпавшего на 19 апреля, в гетто приходит весть, что у стен, окружавших район, собираются отделы ликвидаторов.

Повстанцы начинают готовиться к бою, а гражданское население – в гетто остаются еще десятки тысяч евреев – спускается в заранее оборудованные бункеры.

«Мы знали, что умирать надо публично, на глазах у всего мира, – говорил в интервью Ханне Краль один из лидеров еврейского восстания Марек Эдельман. – Оставалось нас тогда в ЖОБе всего только двести двадцать. Разве это можно вообще назвать восстанием? Просто речь шла о том, чтобы не позволить себя зарезать, когда настанет наш черед».

На рассвете 19 апреля, около 4 часов утра, Казик видит приближающуюся к гетто немецкую армию. «Танки, бронемашины, пулеметы и колонны эсэсовцев на мотоциклах. “Идут, как на войну”, – сказал я девушке, стоявшей рядом. Я почувствовал, насколько мы слабы, насколько малы наши силы. У нас были только револьверы и гранаты. Но боевой дух меня не покидал. В конце концов, нужно с ними свести счеты».

Активные бои в гетто продолжаются несколько дней. Повстанцы забрасывают группы нацистов, входящие в район, коктейлями Молотова. Но оружия у них слишком мало, чтобы противостоять нацистам. А те выжигают район дом за домом, расстреливая его жителей тут же, в руинах догорающих домов.

«Никогда не забуду этой картины… Все вокруг горело. Была ночь. Вся территория была освещена пламенем. Мы слышали грохот разрушающихся домов, мы продирались сквозь горящие магазины и квартиры. Жар был неописуемым, плавилось стекло», – вспоминал Казик.

Повстанцы оказываются разделены на группы в горящем гетто. Чтобы выжить, они ищут еду в сгоревших домах. «Однажды мы спустились в подвал дома, который еще догорал. Вдруг мы – я и мой товарищ – оказались в чем-то очень мягком, как будто в пуху, – это был пепел сгоревших тел. Рядом были недогоревшие трупы. В углу стояла бочка – как оказалось, с медом. Мы набирали пригоршнями этот почти кипящий мед, ели с жадностью, до тошноты», ­– вот реальность войны, описанная Ратайзером.

«Тяжело было проходить, не наступая на трупы. Однажды я наткнулся на гору тел и услышал детский плач. Нагнувшись, я увидел труп женщины, которая обнимала живого еще грудного младенца. Я остановился на мгновение и… пошел дальше», – пишет он.

29 апреля – спустя 10 дней после начала восстания – проходит совещание комендатуры ЖОБ. Судьба гетто предрешена, в бункерах не хватает воздуха, воды и продовольствия. «Это только вопрос времени – когда мы все окажемся похоронены заживо», – говорят ЖОБовцы. Они решают выбираться из гетто на арийскую сторону и уходить в леса.

 

Двора Баран

 

В гетто у Казика была возлюбленная – Двора Баран. Она также была в молодежной сионистской организации и принадлежала к той же группе повстанцев, что и Казик. Родом Двора была с Волыни. «Она мечтала о лесах, лугах, цветах. Когда горело гетто и мы чувствовали вонь горящих людских тел, она говорила, что скучает по запаху волынских лесов», – вспоминал Ратайзер.

Когда началось восстание, Казик и Двора вместе были в бункере на улице Францисканской. «Я хотел быть с Дворой как можно ближе. Я помню, мы лежали на полу, было ужасно тесно. Над нами деревянные нары вдоль стен и очень, очень много людей. (…) Мы лежали рядом и всю ночь разговаривали», – писал Казик в своих воспоминаниях.

Двора погибнет, когда Казик уйдет на арийскую сторону в поисках спасения. Бункер на Францисканской окружат немцы. Именно Двора, как рассказывал Ратайзер, поддерживала там своих товарищей.

 

В арийскую Варшаву за спасением

 

На арийскую сторону Казик и член Бунда Зигмунт Фридрих  выходят по туннелю, построенному Еврейским военным союзом, второй организацией, принимавшей участие в восстании.

«По своей наивности я думал, что тут же найдутся всевозможные средства и способы. Но очень быстро оказалось, что здесь, с арийской стороны, нас никто не ждет, и, если мы хотим кого-то спасти, нам нужно сделать это собственными силами. Это было для меня шокирующим открытием», – вспоминал Ратайзер.

Он осознавал, что на счету каждая минута, и что уничтожение гетто продолжается.

Как сумасшедший бегал по всей Варшаве. Единственной целью было спасение товарищей и эта цель казалась ему недостижимой. Из окна конспиративной квартиры он видел горящее гетто. Повторял про себя вопрос ­– сделал ли я все возможное? Самой главной проблемой оказался поиск канализационщиков, которые смогли бы вывести еврейских повстанцев из гетто.

Помощь пришла, как вспоминал Казик, от Короля шмальцовников – главаря тех, кто зарабатывал в войну, шантажируя евреев.

Королю рассказали, что нужно спасти группу поляков, которая попала в гетто накануне восстания и теперь не может оттуда выбраться. Он соглашается помочь и дает людей, знающих канализационную сеть Варшавы.

 

Назад в гетто

 

Первая группа, отправившаяся в гетто, возвращается обратно ни с чем – люки закрыты, а немцы забрасывают каналы гранатами.

Во второй группе, в ночь с 8 на 9 мая 1943 года, идут Казик с товарищем и двое водопроводчиков.

Незадолго до этого Король шмальцовников начал подозревать, что Казик – еврей, да и что история с польскими подпольщиками в гетто – утка. Ратайзер пообещал доказать ему свою арийскость, вернувшись из гетто со спасенными людьми.

«Высота канала – 2 метра, сточные воды текут быстро, бьются о стены, и нужно приложить много усилий, чтобы течение тебя не унесло. Через низкие боковые каналы нам приходилось ползти на четвереньках. Мы утопали в говне», – писал Казик.

Проводникам поход в гетто быстро надоел. Деньги они получили заранее и теперь грозились, что вернутся и оставят спустившихся с ними «поляков». Казик поил их водкой, пытался убедить в необходимости двигаться дальше, а потом все чаще угрожал револьвером.

«Я им сказал, что они запишут свои имена на странице истории Польши, что они совершают героический поступок. А когда они сказали «нет» (…), я ответил остро «У вас есть выбор. Или идете со мной, или я вас здесь оставляю – ваши трупы, не живых!»

Наконец – гетто. Казик выходит наверх, надеясь найти товарищей. Бункер  ЖОБ уничтожен.

Казик идет дальше, вокруг руины города. Из развалин он слышит женский голос. У женщины сломана нога, но она обещает отвести его к товарищам, умоляет найти ее среди развалин. Казик мечется в течение получаса, но так никого и не находит.

«Гетто было выжжено. Горы трупов на улицах, во дворах, в развалинах. Вдруг я почувствовал необычайное спокойствие. Как будто испытал огромное облегчение, стоя здесь, среди руин, среди трупов дорогих мне людей. Я хотел остаться с ними, дождаться рассвета и прихода немцев – убить их как можно больше и погибнуть так, как мои собратья», – вспоминал он.

Казик возвращается в канал – ни с чем. И вдруг внутри канала слышит голоса – это его боевые товарищи, которые сами спустились туда в поисках спасения. Радуясь встрече, они забирают из гетто тех, кто еще жив. А Казик узнает, что он опоздал – днем ранее более сотни повстанцев совершили массовое самоубийство в бункере на Милой, 18, отчаявшись выйти из дома, окруженного нацистами.

 

«Коты выходят»

 

За повстанцами к канализационному люку с арийской стороны должны были подъехать грузовики. С машинами помогли польские подпольщики – заказали их, чтобы, мол, забрать мебель при переезде.

Машины должны были прибыть сразу после окончания комендантского часа – в 6 утра. Но приехала только одна машина. И в 11 утра, когда выходить из люка было крайне опасно – возле него сразу же собралась толпа любопытных прохожих, привлекавшая внимание полиции.

Казик не мог узнать никого из тех, кто выходил из люка и залазил в кузов грузовика. «А ведь это были мои приятели и друзья», – говорит он в воспоминаниях. «Коты вылазят» – прокомментировал кто-то в толпе. Котами в оккупированной Варшаве называли евреев.

Происходящим заинтересовался польский полицейский, который тут же отправился сообщить об этом немецкой полиции. Его остановил Казик, намекнув, что это акция польского подполья и лучше ему сделать вид, что ничего особенного здесь не происходит. И пригрозил револьвером.

 

Ждать или спасти тех, кто успел выйти?

 

Спасти удалось около 30 человек. Остальные бойцы, в ожидании грузовиков, разошлись по разветвленным каналам. На их поиски Казик отправил своего лучшего друга – Шламека Шустера. Но стоять на месте было слишком опасно, Ратайзер принимает решение уезжать.

«Я все помню точно. Я подошел к люку, заглянул туда и крикнул – есть кто еще? Ответа не было. Я вскочил в машину и приказал ехать», – вспоминал он.

Те, кто остался в каналах, погиб, пытаясь выйти на поверхность (они спрятались в руинах домов, были выданы и расстреляны), а судьба многих осталась неизвестна.

Решения «не ждать» Казик не смог себе простить.

 

Жизнь в оккупированной Варшаве

 

Часть повстанцев Еврейская боевая организация прячет в подваршавском лесу – это те, у кого яркая еврейская внешность и кому нельзя оставаться в городе. Казик же – «чистокровный ариец», живет по поддельным документам, полученным на имя умершего поляка – Антония Юлиана Ксенжопольского.

«Тяжело жить, делая вид, что ты кто-то другой. Иногда мне ужасно хотелось рассказать о том, что я чувствую. Но нужно было войти в роль, быть поляком, который родился поляком», – вспоминал повстанец.

Казик почти ежедневно ходил к стенам гетто – какая-то сила влекла его туда. «Снова и снова смотреть на горящее гетто. Я был свободен, но абсолютно бессилен. Люди проходили у стен, спеша по своим делам. Никто не обращал внимания на то, что происходит с другой стороны стены. Я должен был изображать безразличие. Каждый брошенный мой взгляд мог выдать, кто я такой на самом деле. (…) Прошло много недель, прежде чем я смирился с мыслью, что гетто больше не существует», – читаем в его воспоминаниях.

В то, что им удастся дожить до конца войны, повстанцы особо не верили. Но вопросы – как будет после войны? как к нам будут относиться люди? как мы будем относиться к немцам? – обсуждали. Казик считал, что, если они выживут, то должны будут отомстить и убить как можно больше эсэсовцев и гестаповцев. Более того – он хотел отомстить немцам как народу. «Тогда я не слышал о добрых немцах и для меня весь народ был злым и способным на любое преступление», – писал он.

Главной целью ЖОБ после восстания в гетто было спасение выживших повстанцев от гибели. Тех, кто прятался в тайных варшавских квартирах, нужно было постоянно переводить с места на места – из-за опасности доноса со стороны соседей. Евреи в квартирах живут нелегально, прячась за специально выстроенными стенами.

«Я понял, что человек, который живет в «укрытии» (так мы называли тайные изолированные места в квартире), приобретает специфические инстинкты, в нем появляется что-то от гонимого зверя, он становится легкоузнаваем для гастаповцев и их помощников», – отмечал Ратайзер.

Деньги на помощь скрывающимся евреям повстанцы получали от польских подпольщиков из Армии Крайовой и от польского правительства в эмиграции.

 

Снова восстание!

 

Когда Казик узнает, что вот-вот в Варшаве начнется городское восстание, он последним поездом приезжает в город и сразу же присоединяется к польским повстанцам из Армии Крайовой. «Я не говорил о своем происхождении. Я думал только о борьбе, но когда мы сидели, ничего не делая, моя душа и мое сердце рвались к «моим». Как бы к ним пробраться и бороться вместе с ними», – вспоминал Ратайзер.

Он прорывается к квартире неподалеку, где скрываются уцелевшие бойцы ЖОБ. У них разные политические взгляды, они долго спорят – к какой группе польских подпольщиков присоединиться. Получив во второй день восстания сообщение о том, что Армия Крайова расстреляла их товарища, признав в нем «еврея и предателя», повстанцы принимают решение присоединиться к коммунистической Армии Людовой, которая гарантирует им как евреям безопасность.

 

Нужно брать пример с евреев

 

Казик пишет, что впервые что-то хорошее о евреях он позволил себе сказать именно во время общегородского Варшавского восстания, начавшегося 1 августа 1944 года.  «Вам должно быть стыдно, нужно брать пример с евреев в гетто», – говорит он полякам, обсуждающим, что восстание обречено не неудачу.

Во время восстания Казик выводит из уже несуществующего гетто группу из 20 евреев, живущих там в руинах и умирающих от голода. «Неделями они едят лишь картошку, найденную в одном из сожженных бункеров. Размачивают ее в воде много часов подряд, делят на порции и жуют их», – описывал их быт Казик.

А кроме того, Казик повторяет свой подвиг. Он помогает выйти группе польских и еврейских повстанцев из Старого города в район Жолибож по канализационным каналам.

 

Восстание подавлено

 

После поражения восстания еврейские повстанцы прячутся в одном из оставленных домов, пьют дождевую воду, а питаются по-королевски, найдя в одном из подвалов еду, заготовленную сбежавшими жителями. Затем выезжают вместе с мирным населением в фильтрационный лагерь под Варшавой, делая вид, что они неевреи.

Казик не сдается и пытается присоединиться к подполью в Кракове. На одной из железнодорожных станций встречает советских военнопленных. «Они были в ужасающем состоянии. Крестьяне, которые собрались на них поглазеть, кинули им несколько картофелин. Изголодавшиеся пленные бросились на них, как звери. Это было кошмарно», – вспоминал Ратайзер.

 

На руинах прежней жизни

 

После прихода Красной Армии Казик возвращается в Варшаву, чтобы найти своих родителей и сестру.

«Вечер. Темный город, почти все дома разрушены. Я стою на руинах моего родного города и мне кажется, что ветер приносит запах трупов, хотя сегодня сильный мороз», – пишет он позже.

Казику удалось отыскать родителей. Они выжили, скрывая свое происхождение. Его отец, у которого была «плохая» еврейская внешность, перевязал лицо бинтами, изображал немого и придурковатого. Так он и попал к немцам в конюшню, где проработал до конца войны. А мать, изображая польку, сбежавшую из Варшавы, проработала это страшное время у польского крестьянина. «Мы были одной из немногих еврейских семей, которые хотя бы по части выжили», – отмечает Казик.

«Мы, как и все вокруг, ждали освобождения, но когда оно пришло, в нас не было радости, – продолжает он. – Убит был наш народ. Погибла наша большая семья, нашу довоенную квартиру заняла семья поляков и мы не собирались бороться, чтобы получить ее назад. Мы знали, что покинем Варшаву… и Польшу».

 

Отомстить немцам

 

После войны Казик Ратайзер организовывал нелегальную эмиграцию в Палестину. Сам он в 1946 уехал в Германию и присоединился к тайному движению еврейских мстителей Абе Ковнера. Ратайзер должен был отравить хлеб для бывших эсэсовцев, пребывающих в Дахау. Из-за того, что курьер с ядом был задержан британцами, акция отменилась.

«Я жалею об этом до сегодняшнего дня, они это заслужили. Это были эсэсовцы, а в СС шли только добровольцы. Их руки были по локоть в крови», — говорил Казик в одном из интервью.

 

Казик становится Симхой Ротемом

 

В середине 1946 года он нелегально попадает в Палестину. Спустя год туда же приезжают его родители.

«У меня было чувство вины из-за того, что я остался жив», – вспоминал Казик. Все расспрашивали только о тех, кто погиб, никто не интересовался выжившими.

Первое время он живет в Тель-Авиве у Ципоры Чижик-Гилад, возглавлявшей отдел по делам миграции. Кричит по ночам. Ципора помогает ему найти работу. Внутренней потребностью Казика в то время становится физический труд. Он начинает работать строителем.

«Глядя на нас, израильтяне думали, что с нами что-то не в порядке. Потому что те, кто «в порядке», – погибли.

Через некоторое время я изменил свое имя и, когда меня спрашивали, откуда я, отвечал: «Из Петах-Тиквы». Почему Петах-Тиква? Потому что в этом городке жили новые репатрианты, не знавшие иврита, а знавшие лишь идиш и другие языки. И вопросов больше не было. Раз ты из Петах-Тиквы, что ты можешь рассказать? Да я и не должен был рассказывать», – вспоминал он в интервью.

Симха Ротем был участником всех израильских войн. Директором большой фирмы. Израильтянином.

 

Казик в Варшаве

 

Казик возвращался в Польшу. С израильскими молодежными группами и на мероприятия в годовщину восстания в гетто.

«Несколько лет назад я был в Варшаве с группой нашей молодежи. Мы шли к Умшлагплацу и тут их гид говорит, что это, мол, Путь героев. «Каких еще героев? – я выкрикнул. – Какой героизм? О чем ты говоришь? Что, мы разве победили? Что, я мог защитить своих родителей в гетто? Вообще мог кого-то защитить? Еще одно такое геройство и ни один еврей не останется в живых”, – рассказывал он.

Вопрос о том, имела ли право еврейская молодежь в гетто поднимать восстание против воли большинства, Симха Ротем задавал себе до конца жизни.

«Потом здесь в Израиле говорили – какое счастье, что они восстали, потому что иначе был бы позор для еврейского народа. Если бы я знал тогда, что они такое будут нести, я бы этого не делал! Я считаю, что важнее всего человеческая жизнь, а не честь и всякое такое», – иронизировал он.

В 2013 году он приехал в Варшаву на 70-летие восстания в гетто. И говорил так: «Ко мне возвращаются воспоминания, как я по каналам вернулся в гетто, чтобы вывести бойцов Еврейской боевой организации. И никого не нашел. Я представил себе тогда, что я последний еврей в гетто. Спустя несколько часов случилось чудо, нашлись боевые товарищи. Сегодня чуда не случится. Я один из трех оставшихся в живых повстанцев. (…) Люди уходят. Это в порядке вещей, но важно, чтобы оставалась память».

Теперь в мире не осталось ни одного из повстанцев варшавского гетто. И память о них – наша ответственность. А на улице Простой в Варшаве стоит памятник: на месте того самого канализационного люка, под которым был вход в канал. По нему 19-летний Казик Ратайзер вывел бойцов гетто к жизни.

Памятник выбравшимся из канала повстанцам в Варшаве на ул. Простой. Фото Маши Макаровой

Маша Макарова, Варшава

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *