Кино и нанайцы

Как парнишка из Еврейской автономии приобщал к самому важному из искусств малые народы Приамурья

(Окончание.

Начало в № 17).

Надо сказать, что для коренных народов, населяющих берега Амура в его низовьях, река всегда была не только транспортной артерией, но и кормилицей. В послевоенные годы здесь водилось более ста видов рыб, самыми ценными из которых были осетр и калуга. Когда я впервые увидел пойманную в рыбацкую сеть калугу, меня поразил ее огромный размер. Несколько рыбаков с трудом затащили улов в баркас. Рыба-богатырша весила с добрых полтонны.

Ну а кета и горбуша были для нанайцев чуть ли не каждодневной едой. Они ели рыбу и в вареном, и в соленом, и в сушеном виде — юколу. Юкола пользовалась особой популярностью среди местных жителей. Как и тала, которую они готовили из только что выловленных осетров. Малым народам, учитывая их пристрастия, разрешали использовать эту рыбу, давая квоты на ее лов.

А вот кету и горбушу можно было ловить всем. В то время этой рыбы из морей в Амур возвращалось так много, что местная рыболовная база не успевала ее перерабатывать. Вода от идущих на нерест косяков бурлила, словно кипяток в большом котле. Казалось, рыбные богатства Амура были неисчерпаемы. Даже зимой рыбаки-нанайцы не оставались без работы, ловили подо льдом частиковую рыбу, попадалась опять же калуга. Впервые в нанайских селах отведал я нежную колбасу из осетрины, которая готовилась по особому рецепту. А бульон из калуги по вкусу напоминал куриный. У каждой семьи в зиму была припасена не одна бочка с соленой и замороженной рыбой.

Так же жили и в Каргах, где был большой рыболовецкий колхоз и куда мы с Анатолием регулярно ездили со своей кинопередвижкой.

В тот раз, прогнав очередной сеанс, мы решили передохнуть после двух напряженных кинодней. Но еще толком не рассвело, как в дом, где мы обосновались, прибежал запыхавшийся мальчуган из местных. Слегка заикаясь, он передал, что меня срочно хочет видеть сам председатель колхоза. Пришлось идти.

Главу рыболовецкого хозяйства я застал за завтраком. На столе дымилась картошка, на большом блюде лежали горкой куски красной рыбы, а рядом стояла трехлитровая банка с какой-то мутноватой жидкостью.

— Бачи гафу, — поздоровался я на нанайском с хозяином. Тот, услышав родную речь, расплылся в улыбке так, что его скуластое лицо стало еще шире.

— Садись, гостем будешь! — ответил он по-русски, приглашая жестом присесть к столу.

— Я тебя зачем пригласил? — с ходу начал председатель. — Путина кончилась, план колхоз перевыполнил. И надо бы это событие нам отметить. Вот я и решил — ты новое кино крути, а мы тебе платить хорошо будем.

— Я решил… Привык, однако, председатель быть князьком-хозяином. Хотел было я ему в таком же требовательном тоне отказать, но подумав, что от этого начальника-нанайца зависит наш дальнейший маршрут по селам вверенного куста, стал вежливо объяснять — мол, нас ждут и в других селах. Но председатель и не думал отступать, только тактику сменил — очень вежливо попросил задержаться еще на один денек, обещав доставить куда надо на колхозном транспорте.

И я сдался. На радостях хозяин схватил со стола банку с мутной жидкостью и наполнил ею до краев большую кружку.

— Твоя пей — шибко вкусно, — протянул он мне посудину.

И я выпил, думая, что это нанайский квас. Напиток и в самом деле оказался приятным на вкус. Но после нескольких глотков я почувствовал, как голова стала тяжелеть, а пол закачался под ногами. Квас оказался любимой в народе бражкой, но мне пробовать этот напиток, да и вообще спиртное, раньше не доводилось. Поэтому бражка для моего не отравленного алкоголем организма оказалась как спирт для пьющего.

На следующий день председатель виноватым голосом извинился передо мной, приговаривая: «Моя твоя плохо знал, моя твоя больше наливать не будет». Но всякий раз, когда мы приезжали в Карги, я со стыдом вспоминал этот конфуз.

Больше года обслуживали мы с Анатолием этот национально-территориальный куст Комсомольского сельского района. Походно-полевые условия работы меня так закалили, что я уже чувствовал себя аборигеном здешних мест. Летом мы добирались в села на лодке, загружая в нее без опаски 200-килограммовый киногруз. Но приходилось добираться и катерами, и рыболовецкими баркасами, а иногда и комфортабельным пассажирским пароходом.

Зимой было сложнее. Лошади, которые нам колхозы выделяли по договору с кинофикацией, были такими тощими, что у них едва хватало сил тянуть груженые сани по амурскому льду. Мы же часто шли за санями пешком — и в метель, и в мороз. Спасали теплые торбаса — ноги в них не мерзли. А проходили часто по 20-25 километров. Отдышавшись, настраивали установку и крутили кино.

В одной из таких поездок по району меня догнала телефонограмма от начальника районной киносети. Он просил меня немедленно прибыть в отдел.

Шеф долго расспрашивал меня о делах, похвалил, сказав, что не ошибся во мне.

— Не скрою, я думал, что ты не выдержишь и сбежишь, — признался он. — Но теперь убедился — парень ты надежный. Поэтому и делаю тебе хорошее предложение. В Нижней Тамбовке освобождается место на стационарной киноустановке, и я решил послать туда тебя. Село большое, красивое, думаю, не пожалеешь. Ну что, согласен?

Кто из начинающих не мечтал поработать на стационарной установке? Я без колебаний согласился.

— Ну тогда, я думаю, надо вернуть на свое бывшее место Шабурова. Как ты думаешь, не сорвется он?

— Думаю, нет — Анатолий совсем не тот сейчас, каким был год назад. Справится!- нахваливал я своего моториста.

— Тогда сдавай ему дела и перебирайся на новое место.

Новость о моем переводе и своем возвращении к прежней должности Анатолий принял с двояким чувством. Вроде и радовался, что будет снова работать киномехаником, но я-то чувствовал, что ему не по себе от мысли, что нам придется расстаться. Когда мы прощались, я заметил, как его глаза подозрительно заблестели.

Мне тоже было жалко расставаться со своим напарником. Анатолий, перестав пьянствовать и взяв себя в руки, действительно стал другим человеком. Мы крепко обнялись, пожелав друг другу удачи, надеясь на скорую встречу.

В Нижней Тамбовке я проработал несколько месяцев, а потом пришла повестка из военкомата — меня призывали на армейскую службу. В армии меня тоже ждал север — служить отправили на северный Сахалин, где проживали коренные народности — нивхи и орочи.

После армии я вернулся домой. Когда случилось печально известное наводнение в Сталинске, наша семья переехала в Биробиджан. Так не стало поселка моего детства.

А селами своей юности я считаю те семь деревень, где я был главным специалистом по кино. До сих пор помню ту радость, с которой нас встречала ребятня, первой узнававшая о нашем приезде. Однажды я сфотографировался со своими юными кинозрителями, и этот снимок — единственный, который напоминает мне о тех годах.

А нанайское приветствие «Бачи гафу» не забылось. К сожалению, освоить по-настоящему язык амурских рыбаков и охотников я так и не успел. Но, как умел, сеял для этого малого народа зерна киноискусства, и, надеюсь, что они хоть немного, но проросли.

В конце 70-х годов на теплоходе «Миклухо-Маклай» мы с женой совершили путешествие по Амуру. На берегу оставались села, в которых я начинал работать киномехаником. Многое изменилось там с послевоенных лет, но не все — в лучшую сторону. Люди рассказывали, что рыбы в Амуре стало меньше, а при заходе кеты и горбуши на нерест вода уже давно «не кипит». Прекратили свое существование многие береговые рыболовецкие колхозы и рыбозаводы.

В Нижней Тамбовке теплоход стоял долго. Там я встретил своего старого знакомого, который рассказал мне о судьбе Анатолия Шабурова. Вскоре после нашего расставания он слег, спасти его врачам не удалось — слишком запущенной оказалась коварная болезнь, не оставившая ему шанса на жизнь. Пусть земля ему будет пухом!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *