“Кузнец”

“Кузнец” - макет крупнейшего на Амуре в XVII веке укрепленного поселения

с сайта ostrog.ucoz.ru

макет крупнейшего на Амуре в XVII веке укрепленного поселения

Газета «БЗ» представляет очерк Владимира Бахмутова об одном из сподвижников Ерофея Хабарова, Онуфрии Степанове

Судьба Онуфрия Степанова сложится трагически. Он погибнет при столкновении с маньчжурами на Корчеевском плесе летом 1658 года.

В памяти потомков вокруг его имени сложится ореол мужества, самоотверженности и боевой славы. Читателю произошедшие события рисуют образ смелого и властного командира, умело управлявшего строптивой казачьей вольницей, погибшего в результате трагического стечения обстоятельств. Между тем внимательное изучение первоисточников раскрывает неоднозначную и более сложную картину.

Каким же он был, Онуфрий Степанов? Служилый человек, есаул в войске Хабарова, пушкарь, знаток кузнечного дела и умелец по переплавке металлических изделий, в частности пушечных ядер, почему и получил прозвище «кузнец». Это все, что известно о нем из первоисточников к моменту назначения приказным человеком на «великой реке Амуре». О его более ранней жизни, до появления в хабаровском отряде, в исторических источниках никаких сведений не найдено.

В отряде Хабарова Степанов появился вместе с подкреплением служилыми людьми, тремя пушками и боевыми припасами, которые Хабаров получил в Якутске летом 1650 года. Возвращаясь на Амур и беспокоясь о судьбе оставленных там товарищей, Хабаров оставил на Олекме три дощаника с тяжелым снаряжением, поручив его доставку отряду во главе со Степаном Поляковым, а сам с остальными людьми «налегке» поспешил к Тунгирскому волоку.

Почему именно Полякову, а не Степанову поручил Хабаров доставку «казны»? По той, видимо, простой причине, что Поляков был ему известен как надежный и ответственный человек. До похода на Амур Поляков неоднократно избирался в Якутске «житнецким целовальником» (ведал выдачей служилым людям государева жалованья — ржи и соли). На него он вполне мог положиться, в то время как Онуфрий Степанов ничем особым себя не проявил, и Хабаров, по всей вероятности, видел в нем лишь рядового служилого человека — пушкаря.

Неизвестно, когда и при каких обстоятельствах Степанов стал есаулом — старшим человеком среди пушкарей. Скорее всего, уже на Амуре, после успешного применения артиллерии при штурме Гойгударова городка.

В амурских отписках Степанов впервые упоминается как канонир, стрелявший по приказу Хабарова по бунтовщикам, которые бежали из отряда Ерофея и укрепились в остроге в низовьях Амура. Это, казалось бы, дает повод думать, что Онуфрий вполне разделял намерения и действия Хабарова, в том числе и противозаконные, не отвечающие государевым указам и воеводским наказным памятям, то есть был сознательным его сторонником. Но, скорее всего, он был лишь послушным исполнителем его воли, по своему характеру не способным, подобно Полякову и Москвитину, воспротивиться действиям Ерофея. Если бы не его пушкарская профессия, то образ Онуфрия Степанова скорее ассоциируется с образом добродушного и покладистого селянина-кузнеца, нежели с образом военного предводителя.

Об отсутствии или, во всяком случае, явной недостаточности в характере Степанова волевых качеств — самолюбия, целеустремленности, решительности и уверенности в своих действиях — свидетельствует целый ряд сохранившихся документов, прежде всего — его собственные отписки более позднего времени в Якутск и Москву.

Почему же именно его Зиновьев назначил вместо Хабарова приказным человеком на Амуре? У него, надо полагать, просто не было выбора. Из всего амурского войска можно назвать лишь нескольких человек, каким-то образом проявивших себя своей активностью и находившихся в составе отряда к моменту приезда туда Зиновьева. Вот они, эти люди — Артемий Петриловский (племянник Хабарова), Степан Поляков и Константин Москвитин, Третьяк Чечигин и Ананий Урусланов. К ним разве что можно прибавить еще есаула Андрея Иванова, упомянутого в отписке Хабарова после Ачанского сражения (он вдохновил казаков на вылазку); Андрея Потапова, позже проявившего себя в Кумарском сражении взятием языка; единомышленников Полякова — Фёдора Петрова с Гаврилкой Шипуновым, тоже стоявших во главе бунта, да Кузьму Иванова, в 1657 году возглавлявшего передовой отряд степановского войска в составе 180 человек. Вот и вся амурская войсковая «элита» того времени.

Арестовав Хабарова, Зиновьев, понятное дело, не мог назначить на его место приказным человеком Петриловского или Никифора — брата Ерофея, поскольку понимал, что этим он не изменит мародерских настроений в войске. Что касается Чечигина и Урусланова, то они были подготовлены к посольской миссии и потому тоже не подходили для этой цели. Возможно, Зиновьев сознавал, что наиболее подходящим на эту роль является Степан Поляков, но, видимо, не решился на столь кардинальный шаг в перемене войсковой власти, не будучи уверенным в правоте и благих намерениях бунтовщиков, опасаясь нового раскола и всплеска волнений в войске. Решил переложить оценку произошедшего конфликта на московских чиновников, почему и принял решение забрать руководителей бунта с собой в Москву для разбирательства.

Одним словом, Зиновьев не видел в войске другой, более подходящей кандидатуры на место приказного человека, чем этот есаул, заведовавший войсковой артиллерией. Он, без сомнения, не один раз с ним беседовал, тот, видимо, произвел на него благоприятное впечатление человека здравомыслящего, добропорядочного и ответственного. Может быть, Зиновьев даже понадеялся на него, как на «центриста», способного примирить конфликтующие стороны.

Добавим к этому, что Зиновьев не знал, да и не мог узнать за время своего кратковременного пребывания на Амуре о слабых сторонах степановского характера. Но люди хабаровского окружения эти слабые стороны знали и не преминули этим воспользоваться.

Г.А. Леонтьева в своей книге пишет, что Степанов по убытии Зиновьева взял себе в помощники Артемия Петриловского. Исторических свидетельств на этот счет она не привела, но вполне возможно, что так оно и было. Во-первых, по причине растерянности неопытного в подобного рода делах есаула, который принял назначение «в неволю». А во-вторых, по причине собственного стремления Петриловского оказаться «у власти», чтобы не упустить контроля над войском.

Зиновьев, видимо, опасался такого развития событий. Именно поэтому, оставив на Амуре 150 прибывших с ним служилых и охочих казаков, он не подчинил их непосредственно Степанову, а подчинил есаулам Т. Никитину и С. Захарову из числа новоприбывших служилых казаков, обязав их быть помощниками Степанова. То есть, влив в амурское войско «свежую кровь», позаботился, как мог, о том, чтобы она сохранила свою «чистоту» и была своего рода противовесом людям с мародерскими наклонностями. По этому поводу Степанов позже писал: «… служилых людей оставил на великой реке Амуре, а в прием их мне, Онофрейку, не дал …». Но здесь Зиновьев явно недооценил возможностей хабаровского окружения.

Слабость Степанова как приказного человека, его психологическая неготовность к новому назначению проявилась сразу же. Он стал отказываться от назначения и принял его лишь под нажимом Зиновьева. Позже в своих отписках якутскому воеводе он неоднократно на это жаловался: «… велел (Зиновьев) быть на великой реке Амуре у государева дела мне, Онофрейку, и меж служилых людей велел росправу чинить и наказную память дал в неволю…», «… дал другую наказную память в неволю же…». Вскоре стала проявляться его полная беспомощность в управлении людьми. Он пишет якутскому воеводе: «… он же, Дмитрей Зиновьев, велел с служилых людей десятую пошлину сбирать, я, Онофрейко, с тех служилых людей десятую пошлину прошал с погромново их живота, а те служилые люди десятую пошлину не платят…». Степанов находился как бы между двух огней. С одной стороны, он, как приказной человек, обязан был следовать государевым указам и приказам якутского воеводы, отчитываться перед ним о деятельности отряда на Амуре. С другой — вынужден был считаться с порядками, заведенными в отряде еще самим Хабаровым, охраняемыми теперь Петриловским. Положение его было весьма не простым.

Известны четыре отписки Онуфрия Степанова с Амура. В первых двух из них нет ни одной фразы, которая свидетельствовала бы о его командирской воле как приказного человека, его самостоятельных, пусть даже и ошибочных решениях. Напротив, каждая из них (особенно первая) говорит о том, что он действовал по воле окружавших его людей.

«Поплыл я, Онофрейко, со всем войским с усть Зеи-реки по совету с войским для хлебной нужи и для судов на низ…», — сообщает он о своих действиях после отъезда Зиновьева. Описывая столкновение с маньчжурами на Сунгари, пишет: « … и по совету с войским и с ясаулы, я, Онофрейко, судами пошел вверх…», «… по совету со всем войским, отпущал казаков в стругах…», «… выплыли из Шингалу-реки и побежали парусами на судах вверх по великой реке Амуру по совету со всем войским». Разыскивая следы пропавшего посольства Третьяка Чечигина, сообщает: «… и я, Онофрейко, по совету с служилыми людьми ходил на них в поход, на тех изменников, и тех ево братей Тоенчиных не мог сыскать…».

Совершенно очевидно, что в течение всего первого года «правления» Степанова людьми хабаровского окружения шла морально-психологическая обработка как его самого, так и казаков, прибывших на Амур с Зиновьевым. В июне 1654 года она завершилась тем, что, как писал Степанов, «служилые люди и вольные охочие казаки, которые оставлены от Дмитрея Зиновьева … подали мне, Онофрейку, челобитные, и я те их челобитные принял…». И там же: «ясаулам Трофимке Никитину да Симанке Захарову в кругу все войско от ясаульства … отказали, а те ясаулы были написаны в наказной памяти от Дмитрея Зиновьева».

Это произошло после бесславного боя с маньчжурами в первых числах июня 1654 года, когда войско Степанова бежало с Сунгари, преследуемое богдойцами. Свидетелем еще не остывших страстей и обсуждений состоявшегося боя оказался Петр Бекетов с енисейцами, присоединившимися в эти дни к амурскому войску.

Чем не угодили войску назначенные Зиновьевым есаулы — неясно. Но, скорее всего, своим противодействием позорному бегству казаков с поля боя. Степанов, таким образом, оказался заложником казачьей воли. Официально войском командовал он, а по существу — казачий круг, управляемый Артемием Петриловским. То немногое, что попытался сделать Зиновьев, чтобы искоренить в войске мародерские настроения, к этому времени по существу было сведено к нулю, созданный им «противовес» перестал существовать.

В войске, конечно же, были люди (прежде всего из числа бывших «бунтовщиков»), которые не разделяли бытовавших там порядков, но они вынуждены были молчать, не проявлять своих настроений, подавленные агрессивным, мародерски настроенным большинством.

Что же касается Артемия Петриловского, то он, без сомнения, обладал качествами лидера — хитрого, властного и жестокого. В этом он мало чем уступал Ерофею Хабарову. Об этом свидетельствуют все его действия в последующие годы. Подчинить своей воле простодушного Онуфрия Степанова для него, судя по всему, не составляло особого труда. Он оставил за ним право официально считаться приказным человеком, отчитываться за действия отряда перед якутским руководством. Фактическая же власть в войске принадлежала ему, Артемию Петриловскому.

Сплавившийся на Амур Петр Бекетов застал амурское войско в состоянии, мало чем отличавшимся от того, каким оно было при Хабарове. Существовавшие там порядки вряд ли пришлись ему по душе, он не мог не увидеть и не понять из рассказов знакомых ему служилых людей, что войско Степанова внутренне расколото на два непримиримых лагеря. Подавляющая его часть состояла из промышленников, подобранных для похода в Даурию самим Хабаровым, «скороспелых» служилых людей, поверстанных в службу по его рекомендации, примкнувших к отряду разного рода беглецов и гулящих людей из разных городов Сибири. Большинство из них не признавало ни бога, ни черта. Для этих людей главной заботой было личное обогащение — овладение дорогой мягкой рухлядью, ясырем, который можно было продать или обменять все на тех же соболей. Государевы указы и воеводские памяти были для них не более чем ширмой, за которой они могли укрыться. Впрочем, и они понимали, что без воеводской милости им вольно по Амуру не гулять. И потому, скрепя сердце, собирали посылки в Якутск в качестве «ясака», а свои разбои лицемерно оправдывали поиском «новых землиц», «наказанием государевых непослушников», «приведением инородцев под высокую государеву руку». Другая, меньшая часть отряда состояла из потомственных служилых людей, богобоязненных и справедливых охочих казаков и промышленников, для которых государевы указы и воеводские памяти действительно были руководством к действиям на Амуре. Они были возмущены поступками Хабарова, его жестоким обращением с инородцами, действиями приближенных к Хабарову лиц, никак не согласующимися с царскими указами; не одобряли заведенных в отряде порядков разгульной казачьей вольницы.

От них узнал Петр Бекетов о безудержном стяжательстве Ерофея Хабарова, его неоправданной жестокости, пытках и казнях аманатов, массовом убийстве даурских жителей, захвате и дележе меж казаками награбленного имущества дауров, безрадостной судьбе захваченных в ясыри женщин-аборигенок.

Узнал Бекетов и о безуспешной попытке служилых людей отмежеваться от Хабарова, самостоятельным отрядом собирать ясак, руководствуясь наказами якутского воеводы, отдельно доставлять его в Якутск. Но Ерофей, как мы знаем, нашел способ укротить непослушников. Последствия этого выступления были трагическими. Четырех человек, главных зачинщиков бунта, Хабаров заковал «в железа» и бросил в темницу, в качестве которой использовал трюм дощаника. Многих других велел бить батогами, 12 человек при этом были забиты до смерти.

Тем не менее Бекетов — потомственный сын боярский, в недавнем прошлом казачий и стрелецкий голова, без амбиций подчинился Степанову. У него, видимо, были на это свои резоны. В соответствии с обычаем казачьей вольницы Бекетов «казачьему войску бил челом, чтоб ему жить на великой реке Амуре до государева указу». Ведь были еще в войске и бывшие соратники Степана Полякова, были отстраненные от есаульства служилые казаки со своими единомышленниками, оставленные в войске Зиновьевым, был, наконец, и сам Степанов, обязанный следовать государевым указам и зиновьевским наказным памятям. Большинство, если не все эти люди, знали Петра Бекетова — как было не знать человека, положившего начало Якутску. Готовые следовать государевым указам, они увидели в нем достойного предводителя. Но подавленные властью казачьего круга, управляемого Артемием Петриловским и его «потачниками», эти люди молча наблюдали за действиями этих двух незаурядных личностей, не без основания ожидая их противоборства, пытаясь угадать, кто из них возьмет верх. Те же из амурских казаков, кто считал своё пребывание на Амуре лишь способом обогащения, увидели в Бекетове противника, препятствующего осуществлению их замыслов, и старались всеми силами ему противодействовать. По сути дела, прибытие на Амур Петра Бекетова предопределило в будущем новый раскол войска. Почему Бекетов остался на Амуре? Ответить на этот вопрос можно только лишь предположительно. Вероятно, он, сознавая назревавшие на Амуре события, решил, что его место, как военного человека, именно здесь. Что именно здесь, а не на Шилке будет решаться вопрос — быть или не быть Даурскому воеводству, и потому считал себя не вправе уйти с Амура без государева указа.

Продолжение следует.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *