Лилия Скляр: «Эта страна мне не по зубам»

Лилия Скляр: «Эта страна мне не по зубам» - Фото из архива Лилии Скляр

Фото из архива Лилии Скляр

Психолог, журналист, поэт, лауреат международных литературных конкурсов, Лилия Скляр уже давно живет не в Биробиджане, а в канадском городе Торонто, куда перебралась из Израиля.

Впрочем, стихи она пишет на русском языке, и в авторском сборнике «На обочине глобуса» лирическим героем становится и город детства, и сама маленькая девочка Лилька, выросшая здесь.

Особенность этого издания еще и в том, что иллюстрации к нему принадлежат перу биробиджанского художника Владислава Цапа. Сначала эти рисунки появились на литературных страницах в «БШ», а потом родилась идея оформить целый сборник стихов. Так, ни разу не увидевшись в творческой рабочей обстановке, художник и поэт смогли создать общее полотно. А потом книга со стихами, в которых есть и ностальгическая улыбка, и задор, и ясность, прибыла в Биробиджан — из Торонто с любовью.

Мы связались с Лилией Скляр и поговорили о поэзии, отношении к родной стране и умении встраиваться в новую реальность.

 

— Лилия, расскажите немного о том, чем вы занимались в Биробиджане.

— В Биробиджане я родилась, училась в школе, в педучилище, потом уехала учиться дальше — в педагогический институт Комсомольска-на-Амуре. А уже в следующий раз вернулась в свой город в тридцать лет с маленьким сыном и уже будучи журналистом. Год проработала в «Биробиджанер штерн» и два — в «Биробиджанской            звезде». А еще мы с Сашей Драбкиным и Леней Школьником параллельно выпускали независимую газету «Взгляд», ровно год. Потом Леня уехал, оказалось — навсегда. И мы благополучно похоронили нашу печатную «независимость».

— А когда и почему вы решили уехать?

— Уехала я в конце 1992 года, потому что хотелось перемен к лучшему, в Биробиджане я себя исчерпала.

— Что эмиграция, а точнее две — в Израиль и Канаду — поменяла в вас?

— До эмиграции мне было 33, теперь — 53. Это — главные перемены. А вообще, отвечая на этот вопрос, можно написать памятку или инструкцию по адаптации в чужеродной среде для эмигранта… Я уже не помню подробностей, поскольку 20 лет в эмиграции. Сегодня это понятие — «эмиграция» — потеряло свою эмоциональную окраску. Мир ничтожно мал, а жизнь коротка.

— Вы ведь стали довольно успешным человеком в чужой стране. Не всем это удается.

— На мой взгляд, успешен как раз свободный художник, с крышей над головой и куском хлеба в холодильнике, несмотря ни на какие трудности. Работа для меня — нечто материальное, даже если она связана с творчеством. Это ведь упорядоченная продажа своего творчества и укладывание его в прокрустово ложе заказчика-плательщика. Нет ничего успешнее любви. Но это — тема не нашего формата…

— Вы всегда преодолевали сложности так спокойно?

— В том, что жизнь спихивает тебя с дороги, можно при желании найти и некоторые положительные стороны: к примеру, появляется шанс переосмыслить жизненные задачи для продолжения отведенного свыше отрезка пути. Безвыходная, на первый взгляд, ситуация может обернуться одновременно удобным моментом и отличным материалом для занятий словотворчеством.

— Где стихи писались лучше? Там или здесь? Важны ли для вас биробиджанские мотивы?

— Стихи я пишу практически последние три года. Есть несколько, посвященных Биробиджану и моему детству. К сожалению, не могу вас порадовать признанием в ностальгии. Мне нравится жить и писать там, где я сейчас нахожусь. Недавно была в Москве и Болдино. Никаких сентиментальных чувств не испытала. Эта страна мне не по зубам.

— А что для вас вообще поэзия? Есть ли какие-то авторы, о текстах которых вы думаете «почему не я?»

— Поэзия для меня — спасение. И, конечно, есть любимые поэты. Прежде всего — Марина Цветаева. Понимаю, неоригинально, но никуда от этого не деться. Кроме Марины, Анны, Осипа Эмильевича, Александра Сергеевича, назову, конечно же, Иосифа Бродского, Арсения Тарковского, Бориса Рыжего и из современных — Олесю Николаеву, Веру Павлову, Михаила Юдовского.

— В ваших стихах очень часто присутствует детство, мотив взросления, точнее, невзросления. Это важно для поэта — оставаться ребенком?

— Для поэта важно все. А насчет невзросления — это, скорее, жеманство.

— Расскажите о своей нынешней жизни. Чем вы сейчас занимаетесь?

— О, я много чем занимаюсь! Я — официальный представитель в Торонто Международной федерации русскоязычных писателей, хозяйка литературно-музыкальной гостиной, сценарист и режиссер театра поэзии «Удивительная кошка». Готовлю к изданию второй поэтический сборник «Цветной песок», публикуюсь в русскоязычных изданиях Торонто, участвую, и весьма успешно, в международных литературных конкурсах. В этом году вышла в финал итальянского конкурса «Школа Букеровских лауреатов», английского «Пушкин в Британии», бельгийского «Эмигрантская лира» и еще по меньшей мере пяти поэтических турниров. Не слишком ли я занялась саморекламой? Опять жеманство…

— Биробиджан осенью отмечает 75-летие. Может быть, пожелаете чего-то землякам?

— Землякам желаю быть счастливыми и самодостаточными там, где они есть.

Эс ред Биробиджан 

Я родилась давно там, где весна
багульником в тайге благоухает,
где слух не раздражали имена:
Бенюмен, Голда, Ицик, Рива, Хая,
где птичий идиш лился по утрам
то песней мамы, то отца вопросом,r-dama
и радио: «Эс редт Биробиджан!»
на идише приветствовало взрослых.
Тот город мой не город был, а сквер,
расчерченный на классы мелом ярким,
и с новостей в «Биробиджанер штерн»
день начинался в тесной коммуналке,
чуть-чуть евреем каждый русский был,
а Дом культуры — центром мира просто,
там на восьмушке-скрипочке учил
меня играть Семен Наумыч Гросман,
а в «Родине» шло лучшее кино,
и сапоги-чулки входили в моду…
там малым детям не дают давно
имен: Бенюмен, Хая, Ицик, Голда.

Осенние метаморфозы
 
Хранятся в памяти детали:
событий ход, событий суть,
тот час, когда нас провожали
в далекий и обманный путь,
хранятся в ней названья станций
и обещаний мишура,
и — бесполезное: «Останься…»,
и — безвозвратное: «Пора»!
Все помню: лица и улыбки,
глаза и голоса подруг,
и примирения попытки,
и послевкусие разлук.
А письма, преданные тленью —
свидетельства былой вины,
где первые стихотворенья
наивны были и смешны.
Петляет линия кривая,
ведущих в никуда, дорог,
где мы давно решенья знаем,
но в знанье этом, что за прок?
Уже виски посеребрены,
и осень пишет свой указ,
а мы бессовестно влюблены,
о, Боже мой, в который раз!
Осенних чувств метаморфозы
вместит финальная глава…
Прости меня за эти слезы,
за эти лишние слова,
за объяснений неизбежность,
за неискупленность грехов,
за расточительную нежность
тебе написанных стихов!

 

Спецрейс 

В конце декабря 1992 года специальным рейсом, оплаченным американским евангелистским братством, из Хабаровска вылетел самолет с эмигрирующими в Израиль семьями жителей Еврейской автономной области и Хабаровского края. А накануне на биробиджанский железнодорожный перрон был подан бесплатный состав для доставки в город Хабаровск записавшихся на этот спецрейс. Начинался массовый исход… 

1.

Зимний день, перрон биробиджанский,r-avto
наступает девяносто третий:
В жизнь иную получивши шансы,
отбывают взрослые и дети.
Дефицит в вагонах мест багажных —
тут отъезд не в отпуск, а —
в бессрочье,
как всегда, договорить о важном
не хватило вечера и ночи.
И еще не до конца проснувшись,
город бесконечно одинокий
бывших хулиганов и послушниц
отправляет в дальнюю дорогу…
Отправленье! Быть того не может —
а ведь это происходит с нами!
И бежит мурашками по коже
э-ми-гра-ци-он-но-е цунами.

2.

Не в отказе, не гонимы, вроде бы,
не родные, но не иностранные,
нас не жжет под сердцем слово «Родина»,
и не рвемся к ней мы на свидание.
Мы, как рыбы, глубоко нырнувшие,
с явной, но невидимой отметиной,
люди, выбирающие лучшее,
пасынки двадцатого столетия.
Поэты возвращаются стихами
В оставленные ими города
поэты возвращаются стихами,
об этом не догадываясь сами,
они порою дружат с небесами,
пред ними отворившими врата.
Поэты дышат воздухом столетий,
крича надрывно и молча умно,
все фразы оборвав на слове «но»,
как динозавры вымерли давно,
но, все не ладят, грешные, со смертью.
Судьбою уготованный сюжет
переиначат взбалмошно и вздорно,
воздвигнут памятник нерукотворный,
трубить заставят медные
валторны,
чтоб помнили — здесь жил поэт.

Биробиджан  

За серою пыльной дорогой,
Там, где-то за дальней чертою,
Забывчивым брошенный Богом,
Навек покинутый мною,
Стоит маяком одиноким,
Виденьем почти невозможным,
Мой город безумно далекий,
В глуши затерявшись таежной.
Умытый холодной волною
Речушки прозрачной и вечной,
Он в небе ночном надо мною
Все светит дорогою Млечной.

Лилька 

Вот стою на горке в валенках,
В черной шубе из цигеечки —r-lilka
Непослушной Лилькой маленькой,
Пятилетней вредной девочкой.
Дома жарко — печка топится,
Мама кекс печет ореховый.
Витька, мой сосед, торопится:
— Ну, садись, Лилек, поехали!
Еще живы дед и бабушка,
Нет машин почти на улице,
Братец мой играет в ладушки,
Отчего-то папа хмурится.
Свой «секрет» из стекол радужных
Зарываю под скамеечкой
Той далекой жизни правдашней,
Где всегда я буду девочкой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *