Луна как ведро ртути

Он любил поражать неожиданными сравнениями, эпитетами. А потом долго и заразительно смеялся. Таким запомнился друзьям Эммануил Казакевич

В прошлом году в нашей области широко и шумно отметили столетний юбилей писателя. 2013-й был объявлен Годом Казакевича, о нем много писали и говорили. Внесла свою лепту в сохранение памяти об именитом земляке и «Биробиджанер штерн», посвятив ему не одну газетную страницу. 

В этом году мы тоже отметим круглую дату — на этот раз юбиляром будет Еврейская автономная область, ей стукнет 80! А Эммануилу Казакевичу 24 февраля исполнился 101 год со дня рождения. 

Эти две даты заслуживают того, чтобы стоять рядом. Ведь Казакевич за недолгие семь лет пребывания на дальневосточной земле сделал для нарождающейся Еврейской автономии больше, чем иные за всю жизнь.

Он приехал в Биробиджан, когда области как таковой не существовало. Это был 1932 год. Казакевичу исполнилось только восемнадцать. Или уже восемнадцать? Как бы там ни было, это был поступок не мальчика, но мужа. Как написала в своих воспоминаниях сестра писателя Галина Казакевич, родители отговаривали сына от этого шага, хотели, чтобы он был рядом. Но, уважая их мнение, младший Казакевич поступил по-своему, оставив большой город Харьков ради маленького Биробиджана. 

«Папа в то время был назначен директором театра, потом работал редактором отдела республиканского Центриздата, много занимался переводами, воспитанием молодых литераторов. Часто выступал в клубе имени III Интернационала — это был центр литературно-общественной жизни в Харькове. Там постоянно бывал и Эмма, много работавший над переводами Маяковского на идиш. Это был его любимый поэт, в 1930 году он ездил на его похороны, был потрясен этой смертью», — вспоминает Галина Казакевич.

До Харькова Казакевичи сменили не одно место жительства, они надеялись, что этот город станет их домом надолго. А сын — любимый их Эмка — разрушил эти надежды. Через год отец с матерью из обжитого уютного Харькова поедут к сыну в Биробиджан, чтобы поддержать его. И не только. Как вспоминает Галина Казакевич, родители вдохновились восторженными письмами сына и решились на этот шаг. Вот что она пишет: «В Биробиджане отец был назначен редактором газеты «Биробиджанер штерн», избран членом обкома партии, вел, как всегда, большую общественную работу. Умер он скоропостижно в декабре 1935 года, в возрасте 52 лет. А через полтора месяца умерла мама».

Сама Галина к тому времени жила в Москве с мужем и маленькой дочкой, приехать на похороны отца и матери не смогла. Так что родителей провожал в последний путь только он, Эмка.

И для родных, и для друзей он был Эмкой — это имя закрепилось за ним прочно. А Эмка в 18 лет стал председателем колхоза в Валдгейме, потом — начальником строительства, затем — директором театра. После смерти родителей он целиком ушел в работу и творчество. В Биробиджане молодой Казакевич по-настоящему увлекся поэзией, писал только на идише. Впрочем, и первую свою прозу — «Письма к моему отцу на тот свет» — он тоже напишет на мамэ-лошн. Есть там такие строки: «Часто я думаю — сколько умных советов я мог бы получить от тебя, если б у меня при твоей жизни хватило бы ума спрашивать у тебя советы! Но ум приходит слишком поздно».

А жизнь в молодой области не просто текла — бурлила. Тысячи еврейских переселенцев ехали строить свою автономию на Дальний Восток. Приезжали и писатели, поэты запечатлеть это историческое событие в своих произведениях. Был среди них и выпускник Московского пединститута имени Ленина Бузи Миллер. Свою лучшую повесть «Ясность» он посвятит Эммануилу Казакевичу — учителю, другу, коллеге. И характеры, и диалоги в повести выписаны так живо, будто ты сам присутствуешь в этой компании и участвуешь в разговоре.

Примеры? Пожалуйста! Вот, провозгласив с изрядной дозой юмора тост, Казакевич предлагает местному поэту-любителю Гиршке почитать стихи. И сам же начинает с переводов своего любимого Маяковского. 

— Я очень люблю Маяковского, — сказал Эмка. — Двух поэтов в мировой литературе ценю высоко — Гейне у немцев, Маяковского у нас…

Эмка сделал короткую паузу и продолжал: «Русский язык… Помните у Тургенева: «…О великий, могучий, правдивый и свободный русский язык…» И действительно, этот язык очень богат, этот язык такое прекрасное, изумительное сокровище, что кажется — добавить к нему что-либо новое уже невозможно. Но вот появляется Маяковский — заметьте, появляется после Пушкина, Лермонтова, после Некрасова и Блока — и находит в нем, в этом удивительном языке, новые грани…

Вы понимаете, переводить Маяковского трудно, очень трудно. Это значит вступить в поединок с ним, да и с собой тоже… Но именно эта трудность и заставила меня взяться за переводы».

Стихи Маяковского на русском, а потом на идише Эмка читал раскатисто, громко, подражая поэту, которого подростком слышал во время его выступлений в Харькове.

А потом, как пишет Бузи Миллер, Казакевича попросили прочесть его собственные стихи о путине. На это поэт ответил: «Стихи не нуждаются в предисловии, но перед тем, как прочесть мои сегодняшние стихи, хочу все же сказать несколько слов.  Я написал их на путине, с которой только что вернулся. Что знали евреи о подобной путине? Ничего! Как и о многом другом не знали — о тайге, о реке Амур…» И Эмка наизусть прочитал:

«Вот он — наш Амур, и вот — отчизна наша…
Сети тонут, волны стонут на Амуре,
На крутой волне шаланды резво пляшут,
Курят рыбаки, поют и балагурят.
Разгулялся ветер!
Волны встали дыбом!
Гарпуны остры
И сеть прочна!
Нам нужна ли рыба?
Ой, нужна, нужна!
…Рыба в чешуе блестящей, клейкой.
От ветров и солнца потемнели руки.
— Ты чего смеешься?
— Отчего?.. 
Сказал Шолом-Алейхем: 
«Смех полезен. Он врачует все недуги!»
— Кто же он?
— Неважно, кто!
Ветер, волны — дыбом!
Сеть у нас прочна.
— Нам нужна ли рыба?
— Ой, нужна, нужна!»

Поэтесса Любовь Вассерман свои воспоминания о Казакевиче назвала «Две встречи».

Встреча первая. «Двадцатилетний, в длинной шинели и солдатских сапогах, он чем-то напоминал пограничника… Все вокруг было покрыто снегом. В небе висела огромная луна. Он спросил: «Вы когда-нибудь видели такую огромную луну?» И сразу у него родилось сравнение: «Точно ведро ртути…» Он весело рассмеялся, потом стал читать стихи Гейне…

Встреча вторая. «Однажды он предложил сделать вылазку на 23-й километр, к сопкам. С нами были писатель Давид Бергельсон и поэт Бузя Олевский.

Дорога на Бирофельд еще не была асфальтированной, большая грузовая машина подпрыгивала на ухабах и кочках. Вдруг Эммануил запел — сначала тихо, а потом все громче и громче — на русском, на еврейском языке. Это были популярные песни «Москва майская» и «Широка страна моя родная». Мы были удивлены, потому что в то время эти песни не были переведены на идиш.

— Вам нравится? — спросил он. — Это я сегодня перевел, кажется, получилось.

Эммануил Казакевич покинет Биробиджан в 1939 году. Потом будет война — и его война тоже, и первая книга, написанная на русском языке, — повесть «Звезда». И она действительно станет звездой его творчества, хотя потом будут другие талантливые повести и рассказы. Стихи же Казакевич оставил в Биробиджане — городе своей юности, где он был влюбленным в жизнь романтиком.

…Над нашей верой в светлые дороги,
Которым нету края и конца,
Идет рассвет, помедлив на пороге
При входе в город моего отца.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *