Мальчик Лэйбл изгой Второй мировой

По автобиографическим рукописным заметкам Льва Израилевича Фикса.

Документально-художественная версия Льва Беринского

(Продолжение. Начало в №5)

 

Мальчик Лэйбл изгой Второй Мировой

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 ПЕНИЦИЛЛИН

Детдомовцев – три категории: мальцы-первенцы, малолетние новички вроде меня, которым больше всего от других достается, такого всякий может обозвать, побить, отнять еду за столом.

Дальше – пацаны от 11 до 15 лет. Эти в основном из мелких воришек, таскающих всё, что плохо лежит или спрятано: кошелек,  барахлишко, домашнюю утварь. Они-то и тиранят мальцов – отнимают еду и подходящую по размеру одежду, колотят, заставляют вместо себя работать. Сами они тоже подчиняются беспрекословно своим вожакам.

Третий, верховенствующий разряд – парни от шестнадцати до восемнадцати, а то и до двадцати четырех лет. Эти – подделав паспорт, сачкуют от фронта и на полную в контакте с начальством, кое не остается в накладе.

Потап – один из таких вожаков. Цыган лет двадцати с гаком, крепыш среднего роста с лицом изъеденным оспой, широкоскулый, насквозь прожигающий взгляд, большой рот с двумя рядами сверкающе-белых зубов. Шрам повыше левой брови, и еще один шрам – наискосок от правого уха до приплюснутого подбородка. Волосы – смоль, руки с короткими толстыми пальцами, весь в наколках.

Потап не разменивается на мелочи. На «дело» ходит с отчаянной смелостью, но грамотно, о чем свидетельствуют постоянные его удачи. Милиции не опасается, единственно, чего он боится – расправы со стороны местных жителей, жестоких и беспощадных.

Ну еще и самосуда подельников, как оно и случилось, когда после какого-то «дела» обычная для бандитов разборка закончилась для него шестнадцатью ножевыми ранениями.

Всего истекающего кровью, начальство подобрало его во дворе и транспортировало в больницу, сразу в столичную, в Сталинабад. Каким-то немыслимым чудом он выжил и снова вернулся, спустя два месяца, в детдом – бледный, притихший, ослабший.

Раньше, до разбойной разборки, злодеи проживали в комнате вчетвером, но теперь при его появлении дружки, опасаясь мести его, разбежались по разным другим «дортуарам».

Вот к нему-то – после истории с луком – меня и перевели, кем-то вроде прислужника. Застилаю его кровать, прибираю в комнате, начищаю до блеска обувь. Одевается он с блатным шиком, понемногу стал снова кутить, правда, где-нибудь на стороне.

Иногда приводит девицу, а меня выгоняет во двор, где я, пригорюнясь и дрожа от вечерней прохлады, дожидаюсь, когда мне позволят зайти.

Раны на нем понемногу затягиваются, но лекарства еще принимает, самое важное – ежедневный пенициллин в порошках.

Как-то раз, вернувшись под вечер и открыв тумбочку, порошков он своих не нашел. И как заревет:

– Где мой пенцилин???

Я опешил:

– Не знаю…

В то же мгновенье я увидел над собой искаженное, зверское его лицо. Приподняв меня за грудки и тряся на весу, он орал, повторяя:

– Ах ты жиденек, прикончу жидка, ты, жидан, теперь труп!

Он бил меня головой об стену, я почувствовал, как в шее у меня что-то хрустнуло. А он вопит, весь в истерике и уже заговариваясь:

– Пенцилин… Ах ты жид… Ах ты пенцилин… Ах жидюга… Пени… Поубиваю… Убью…

От сильного удара у меня засверкали искры в глазах, и вдруг – всё померкло…

 

***

 

У койки на стуле сидел врач в халате.

– Что случилось? Лежи-лежи! Что стряслось?

А я – ни слова. Только шум в голове.

Врач мне сделал укол и ушел.

Наутро пробую встать – ноги не держат, об пол грохнулся… А в голове сплошной шум… шум… шум…

Вдруг дверь нараспашку и – Потап предо мной. И по сумке в каждой руке, обе с верхом набитые – аж не вмещается – всякой едой. Примостил свои сумки в углу, подходит ко мне, по плечу похлопал и говорит:

– Да не серчь ты! Ну забыл я, а посля припомнил, я ж тадысь пенцилин под подушку поклал…

Достает коробку, уже из тумбочки, и показывает:

– Во! Двенадцать прашков, каженый – сотня за штуку. Я ж думал, что ты покрал.

Выставляет всяких объедений на стол, и таких некоторых, что я в жизни не видел.

– Наваливайся! Давай-давай! Давай, нето, лянь, схлопочешь…

Я ел. Ем, а меня тошнит. А я ем и ем.

Потом он ушел.

Я опять прилег и стал думать.

И придумал.

Бежать.

Бежать, пока жив!

 

ПОБЕГ

С братьями-близнецами мы встречаемся, считай, каждый день. Им не намного слаще приходится, хоть они и не «жидята», и двумя годами старше. Мать у них живет в Регарском районе, а при ней два еще младших брата и сестренка. Отец погиб на фронте, так что пять человек прокормить не под силу ей. Вот двух старших и пристроила, где удалось…

Незадолго до отбоя мы забираемся в самую глубь двора, в колючие заросли с ярко-голубыми большими бутонами, в серединке которых образуется пух, похожий на одуванчиковый. Пух двумя пальцами мы вытягиваем, а в коробочках, из которых торчат шипы, прячутся продолговатые зернышки. Наловчившись, мы вытряхиваем их на ладонь и всю горстку разом опрокидываем под язык. На вкус горчит, но лакомо.

А то еще укрываемся у соломенных скирд, особого надзора-то нет, начальство знает, что «самоход» по ночам происходит, причем переростки проходят, ага, прямо через проходную, а средняя пацанва туда-обратно за конюшней шныряет, там они себе лаз пробуровили.

А зачем им эта шнырялка сдалась? Начальство-то знает, а только помалкивает, моя, мол, не понимай…

«Туда» – это чаще всего на базар, а если шпаненок на горячем и попадется, в милицию местные его не сдадут, а отпустят, так, правда, отколошматив, что в другой раз задумается…

Хотя редко какой и задумывался.

Так вот, днем – решили мы с братьями – убежать невозможно, на станции сразу милиция загребет.

Ночью – тоже непросто, вдоль всего забора с равными промежутками саги пайгир (1) дозор держат, в куски разорвут. Вот разве что подружиться с какой-нибудь, на день-то каждую в будку свою загоняют.

Нелегкую эту затею взял Садык на себя. Наша с Тахиром задача – раздобыть «гражданскую» одежду, на нас-то «казенная».

Садыка часто отряжали на кухню, там подсобить.

А там – не для нас мелюзги, конечно – и мясное готовят. Лучшей для собаки приманкой был бы шмат мяса или кость, кормили ее плохо, только чтоб не подохла.

Каким-то образом удавалось Садыку стащить с кухни что-нибудь подходящее и пробраться к псине, так что баъд аз як хафта (2) он так подружился с ней, что она узнавала его еще издали.

А к этому времени уже и одежда была заготовлена, и вот мы, часов в одиннадцать ночи, пробираемся к нужному месту. Преднюхав угощение, собака радостно завиляла хвостом и занялась ароматной костью, а мы, наискосок приставив приготовленное бревно и помогая друг дружке, без приключений перебираемся через забор. И сразу спускаемся в неглубокий овражец, а вскоре шлепаем уже по тропе вдоль дороги, ведущей к станции, и часа через полтора выходим к освещенной платформе. Нам везет – словно нас дожидаясь, стоит пассажирский поезд, на соседнем пути – товарняк. Заходим с тыльной, непосадочной стороны и ждем в темноте отправления.

Протяжный гудок – и мы лихо взбираемся на крышу вагона. Минута-другая, и мы катим уже, и вот позади уже станция, гидроколонка, семафор…

Куда? А в столичный город Сталинабад, а там в ФЗО, где – если примут – можно выучиться на ремонтника, слесаря или еще кого…

__________________________

Служебная собака (тадж.).

2 Неделю спустя (тадж.).

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *