Мальчик Лэйбл изгой Второй Мировой

Мальчик Лэйбл  изгой Второй Мировой - 1924 г.  Фото из семейного архива Л. Фикса

1924 г. Фото из семейного архива Л. Фикса

ОТ АВТОРА исходного рукописного текста

 Я далек от писательских амбиций и буду удовлетворен, если мне удастся простыми словами передать свои чувства и впечатления от событий, невольным участником или свидетелем которых я был в мои детские и ранние годы юности, совпавшие с серединой двадцатого, столь трагичного для человечества столетия.

Л.Ф., Донецк,

9 августа 1972

 

ОТ ЛИТОБРАБОТЧИКА

 Название книги – звуковая аллюзия, фонетический перифраз заголовка известного во всем мире (прежде всего читателю еврейскому) повести Шолом-Алейхема «Мальчик Мотл»                               , в свою очередь восходящего к заголовкам трилогии другого писателя-еврея, Марка Твена, о Томе Сойере. Но если Том (или даже Оливер Твист, чей жребий в детстве более схож с судьбиной малолетнего Лэйбэлэ) персонажи вымышленные, то в нашем случае герой и автор – одно лицо и одно имя, и одно, длинною в жизнь, человеческое бытие. И бытие это – опять же – еврейское, на пределе трагично-мажорное, универсальной формулой для которого может послужить восклицание мальчика Мотла:  «Мне хорошо – я сирота!»

 Л. Б., Акко,

3 марта 2017

Публикуется с разрешения литобработчика.

 

Мальчик Лэйбл изгой Второй Мировой

По автобиографическим рукописным заметкам Льва Израилевича Фикса.

Документально-художественная версия Льва Беринского.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 Друзья и порадники

  БЕНДЕРЫ КАУШАНЫ

Каушаны довоенные
kladokop.wordpress.com

К вечеру показались первые домики, утопающие в зелени и голубенькие, покрытые по большей части камышом, там-сям –черепицей, а еще реже – железом, что уже показатель достатка. Подвода остановилась у колодца с огроменным журавлем, тут же распятие. Управляющий-молдаванин подъехал на двуколке, набрал бадью воды, подносит каждому попить, а для лошади наполняет деревянную колоду. Заморосил мелкий осенний дождь, тронулись дальше, уже по сразу образовавшимся с разбавленной грязью лужицам. Переехали мост с покосившимися перилами, глазам открылась нарядная церковь посреди площади, по периметру расположились магазины, базар и школа. Это центр города. Повернув направо, попали на длинную улицу с разбитым булыжником, по бокам развесистые акации, тутовник, вдоль незамощенных тротуаров – бурлящие в сточных канавках ручьи с расплывшейся глиной и опавшими с деревьев листьями.

Остановились у длинного строения с потертой вывеской на русском

 


РЕСТОРАН МИХАИЛА БЕЛЯВСКОГО


 

Он же, Белявский, и сдал Фиксам весь скособочившийся от древности домик, обмазанный, как водится, глиной вперемешку с лошадиным навозом, тяжеленная деревянная входная дверь с амбарным засовом, крошечные оконца, сенцы, две комнатки на глиняном полу – жилище, в котором им предстояло прожить ни больше ни меньше – 16 лет.

 


ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ: ЛЭЙБ БЕН-ИСРАЭЛЬ


 

Нельзя сказать, что перемена места жительства принесла семье счастье или хотя бы благополучие – жили бедно, да что там, в постоянной нужде. Заработка едва хватало на дирэгелт (1). Скудное пропитание, одежда грошовая. Но покой обрели. Далеко позади остались погромы, поджоги, зловещие предупреждения, уничижительные прозвища. В Румынии, где антисемитизм, конечно, был, но скрытый, не официальный, сам местный народ относился к евреям свиду доброжелательно, а то и впрямь по-братски.

Часто наведывались Сурэлэ и Дувэд со своей милой девочкой, дети играли в лапту. Иногда приезжал Исаак, готовили совместный стол, принимали с любовью, с почетом.

Шли годы. Девочки, окончив начальную школу – предел возможного, – научались швейному ремеслу, заработанные деньги шли в общую кассу. В зимний, «доходный» сезон отец трудился с рассвета по заполночь. В чулан завозилась провизия – мука, фасоль, жир и пр., запасались топливом, самым беднякам доступным – кукурузными кочанами, ну и немножко дров на щепу.

Мама варила повидло в огромной медной посудине, дети тут же кружили, дожидаючись первых пенок.

К концу «сезона» опять наступало затишье, лишь изредка появлялся какой из недальнего села «клиент», начинали рядиться, кто кому больше уступит или прибавит. Доходило и до ругани, обиженный заказчик уходил, а отец кричал вслед:

– Иди-иди, дешевле все равно не найдешь! – и прибавлял, голос убавив:

– Дем коп золсту брэхн (2)…

Мать, чтобы не потерять столь редкого в это время года заказчика, выбегала на улицу, догоняла его и слезно почти умоляла согласиться с ценой:

– Разницу беру на себя, вернись, сделай вид, что согласен…

И сделка заключалась.

А в семью поступало хоть что-то.

Но…

Детей родители очень любили. Для детей – изо всех своих сил старались…

Но:

Каждые три года появлялся новый ребенок. Не считая старших – Маню, Рухл и Гедалью, – Янкл в 1920-м, Шлима в 1923-м, Соня в 1926-м, Шмилик в 1929-м, в закулисье еще оставался последыш, но выхода на сцену ждать мне было еще – в ненарушенье космического, небесного алгоритма – три года.

А в доме становилось всё тесней и тесней, спали на печке, в кухоньке, в сенях… При том что старшие постепенно женились или замуж шли, освобождали малышам место. Одежда многократно перешивалась и перелицовывалась. Мама, как все уже поусыпали, еще подолгу сидела и, приубавив огонек в керосиновой лампе, сшивала что-то, латала, заштопывала – где и силы брались?

 

Но вот

 


13 ЯНВАРЯ 1932

ЗДРАСССЬТЕ ВАМ!

ВАМ ВСЕМ!

ВСЕМ! ВСЕМ!

ВСЕМ!


 

Предновогодний – по старому стилю – крещенский мороз. Мама лежит на единственной в доме широкой деревянной кровати в предродовом состоянии, рядом – мать хозяина баба Анна, добрейшая старушка, не раз уже здесь то и знай выполнявшая обязанность акушерки. Стекла обледенели, в печи завывает снежная буря, а мать спокойно и уже привычно всё это переносит, в десятый-то раз (два первых ребенка в раннем возрасте померли).

Дети помладше отосланы к соседям, те, кто постарше, притаились, дожидаясь нового братика или сестрички, в сенях, Срул вышагивает от стены до стены, то и дело посасывая свою махорочную закрутку.

И вот, ну, наконец-то…

Но что это? Что такое?? Где его первый крик???

Младенец молчит… Бездыханное тельце…

Или он взбунтовался, протестует, жить не желает, предчувствуя будущую судьбу? Ведь известно, что в материнской утробе плод, до того как покинуть ее, видит Вселенную от края до края и владеет всем знанием о прошлом и будущем, и лишь когда ангел легко шлепнет его по губам – мгновенно всё забывает и с криком вступает в жизнь земную, а над верхней губой его появляется яминка.

Но не за тем здесь стоит баба Анна, со всеми чтоб растеряться. Взяв в одну ладонь ножки младенца, другой в меру похлопывает по малюсеньким ягодичкам, и вдруг – о, чудо! – не крик, а протяжный громовой силы вопль оглушает бабку и маму, и Срула, и детей в сенях, и всю, может, улицу и окрестность…

– Лэйб, лэйб, Лэйбэлэ! (3) Лэйб, мизиникл наш, наш меньшой! В добрый путь!

И вот он живет. Наперекор всем невзгодам и бедам, и мукам. Живет по сей день, и по сей день – в пути, жаль путь-то не добрый.

 

Плата за проживание (идиш).

Чтоб ты шею свернул себе (идиш).

Живи, живи, Лёвочка! (идиш).

 

Каушаны довоенные

kladokop.wordpress.com

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

17 − 5 =