МАРШ НА ВОЛОЧАЕВКУ

МАРШ НА ВОЛОЧАЕВКУ

(Продолжение. Начало в № 26)

МАРШ НА ВОЛОЧАЕВКУ

Растянувшись неровной цепочкой, люди упорно идут вперед. Извилистый проселок, беспорядочно выложенный мутно-серыми плитами лужиц, луж и целых разливов, скользит под ногами идущих, минуя невысокие подъемы и спуски. Дорога, обходя сплошь залитые водой низины, все время жмется к мокрым кустарникам и перелескам. Необычно выглядит в это хмурое утро нестройная колонна путников посреди зеленой пустыни, словно придавленной мрачными низкими тучами. Медленно-медленно, словно нехотя, занимается новый день, и – вот он – опять начинает накрапывать холодный дождь, сгоняя с людей остатки сна.

Меир и Бейла, влившись в группу отставших, так и идут вместе с ними. Впереди всех шагают старые биробиджанцы. Странным кажется этот переход коммунарам, прибывшим в «Гигант» не так давно. И правда: разве это не удивительно, когда члены коммуны-артели все до одного закрывают двери домов и всем кагалом, едва ли не по бездорожью, отправляются куда-то на продуктовый склад? Прямо как в лавку за покупками. Только «лавка» та располагается далековато. Как раз за семь верст от дома…

Идущие изредка обмениваются скупыми репликами.

– Послушай сюда, Меир. Ты можешь понять, что делается?

– Ох, Бейла, – тяжело дыша, отвечает ей супруг. –Разве кто может такое понять? Только придумать, ты видишь, это было можно…

– А я, хочу вам сказать, совсем не таким представляла себе этот Биро-Биджан, –пытается завязать Бейла разговор с человеком, идущим слева от нее. Меир тотчас же одергивает жену:

– И что? Сейчас тебе обязательно надо об этом говорить?..

Между тем усилившийся было дождь слабеет, однако впечатление такое, будто дождевые капли просто остановились, повисли в воздухе, и без того до отказа напитанном влагой.

– Все дождь и дождь… – слышится вздох.

– Может, уже вернемся назад?

– Ой, да разве ж то дождь!

– Погоди еще…

Передняя группа идущих ускоряет шаг. Их поступь тверда и уверенна, ноги их уже приучены ходить по трудным дорогам этого края. А задние едва поспевают за головной колонной и, кажется, готовы остановиться совсем. Меир и Бейла опять семенят позади всех и уже с трудом переводят дыхание:

– Ой, сил моих нет! –остановившись, восклицают оба в один голос. Они и вправду выдохлись, эти старики, и сейчас еле переставляют ноги, чуть ли не по щиколотку облепленные тяжелой глиной. Лица Эльманов покрылись нездоровым румянцем, в странно посветлевших глазах – страдание, почти скорбь.

– Может, вам не нужно было с нами идти? Или, может, вам уже надо потихоньку вернуться? – участливо обращается к Эльманам кто-то из биробиджанских старожилов.

– И правда, чего вам так мучиться? Идите уже обратно

– Как?! Что вы себе такое говорите?! – звучат в ответ возмущенные голоса. Хорошенькое дело – вернуться… Вы слышали такое? Вся наша сопка пошла, а нам «не надо было идти»?

Нет, разве их можно вот так отделять от всех остальных? Им даже обидно сейчас, что их вроде как жалеют. Да они, если хотите знать, весь вечер вчера к этому походу готовились. И вот на тебе – «Может, вам с нами и идти не надо было»… Разве ж не Бейла Эльман вчера после собрания принесла из дому целых десять новеньких чистых мешков и отдала их Лейбману? Возьмите, мол, товарищ председатель, если вам надо, эти мешки. Посмотрите: они совсем новые. В них, я вам должна сказать, можно держать сахар – вы сами видите, какие они плотные. От чистого сердца Бейла все делала, а тут мы ну как будто лишние стали. Разве не обидно?..

Однако через минуту о досадном недоразумении было забыто: над головой колонны, нарастая и ширясь, зазвучала хорошо знакомая всем здесь песня со словами: «Дальневосточная, даешь отпор, даешь отпор!..» Выдвинувшись из-за леса, перед глазами тех, передних, во всем своем величии и великолепии предстала статуя героя-народоармейца, венчающая Партизанскую сопку. Окруженный изгородью из колючей проволоки, высоко над головой держа винтовку, стоит боец революции, а далеко вокруг льется сейчас песня, которую любят и поют люди упорные, крепкие и уверенные в себе. «Даешь отпор!»

Давно уже проснувшиеся жители Волочаевки, заслышав громкое пение, выходят на крылечки и с удивлением смотрят на идущих:

– Это что за марш?

– До завтрака вроде как рано маршировать…

– Це який же ж сьогодня як то… праздник?

– Неужто евреи решили бежать со своей сопки?

– Та ни. С пустым-то мешком не побежишь.

– Куда ж это они все?..

Для волочаевцев, которым далеко не в новинку разные марши, этот сегодняшний казался по меньшей мере странным, и сейчас вся улица, по которой коммунары входили в село, с удивлением смотрела на идущих. Кто-то качал головой, кто-то пожимал плечами, кто недоуменно почесывал затылок: гляди-ка ты, идут да и поют еще… Пели теперь уже все марширующие. Даже шедшие позади всех Меир и Бейла подпевали молодым голосам («Какая же трудная эта русская военная песня, Меир…»). И хотя Эльманы, как и все в колонне, промокли до нитки, шаг их стал тверже и уверенней…

Надо было видеть, с какой скоростью и сноровкой действовали люди на расфасовке муки, пересыпая ее из неподъемно-тяжелых складских кулей в разномастные и разнокалиберные мешки, сумки, мешочки и саквояжики. Пропустив очередной состав, к работающим   подошел начальник станции с бидончиком в руке и, глядя, как ловко работают коммунары, сказал, обращаясь к Лейбману:

– Надо бы вам, друзья, уже и свою базу в коммуне иметь. Тогда можно будет и урожаи с поля к себе домой свозить, и все, что по железной дороге к вам идет, у себя хранить. Пора вам хозяевами на этой земле быть.

Лейбман принял замечание молча. Он только что-то хмыкнул себе под нос, занятый записями в своем блокнотике. Да, ты прав, начальник. Или не о том же самом говорили мы у себя вчера на колхозном собрании? А сейчас мне не до разговоров с тобой – надо продукты принять. Лейбман считал килограммы муки, выносимой сейчас со склада, и каждый мешок казался ему частью груза, который люди дружно снимают с его собственных плеч. Председатель снова постепенно переключался на привычные мысли о будничных делах сельхозартели: завтра надо будет обязательно сделать то-то и то-то, а послезавтра… Ну перестанет же когда-нибудь, наконец, этот дождь?!.

Конюх Мотя, едва ли не первым набив овсом объемистый мешок, нетерпеливо поглядывал на остальных, чего, мол, они возятся, если все уже получили свои порции продовольствия, и крикнул:

– Ну, чего ждем? Пошли! Я, например, уже ушел…

– Погоди, Мотя, – отозвался кто-то из колхозников. – Одному в лодке тебе тесно таки не будет. А другим на этом берегу что же, ждать да мокнуть, пока ты обернешься?

Махнув рукой, – ладно, дескать, понял, – Мотя отставляет свой мешок и принимается помогать тем, кто еще не готов идти:

– А что, нельзя шевелиться побыстрей? Да нет, не я – вон дождь нас торопит. Видал, какая туча опять заходит?

Конюх был прав: в округе потемнело, ближние сопки уже потонули в пелене дождя. Впрочем, торопить здесь никого особо не требовалось. И тот, кто был готов отправиться в обратный путь, тут же помогал другому. Супруги Эльманы наполнили свои мешки сахаром: или они не говорили, что новые мешки годятся как раз для сахара?

(Продолжение следует)

Перевод с идиша Валерия Фоменко


Мойше Гольдштейн

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

один + 11 =