Многоликий вы наш

Многоликий вы наш

Александр Драбкин — руководитель отдела криминалистики Следственного управления Следственного комитета при Прокуратуре РФ по ЕАО, а также поэт, писатель, баянист…

— Почему книжку не издаешь, Саша? – спросил его однажды Игорь Губерман.

— Некогда мне записывать… — вздохнул собеседник.

— Так посади кого-нибудь! – посоветовал мастер.

— Я только тем и занимаюсь, что сажаю, — мгновенно нашел ироничный ответ Александр Драбкин.

«Да, давайте чуть позже, я сейчас на опознании», — говорит он буднично, назначая мне встречу. «Вскрытие показало, что пациент умер от вскрытия» — шутит позже, коротко отвечая другу. «Малыш? Пять?! Как я рад за тебя, какая ты умничка!» — восклицает с неподдельным восхищением и любовью, разговаривая по телефону с дочерью, сдавшей последний экзамен.

Среди папок на столе — большая лупа, как у Шерлока Холмса, в шкафах – книги, на стенах  — рисунки Розы Строковой. Это кабинет человека с непроизносимой должностью — руководителя отдела криминалистики Следственного управления Следственного комитета при Прокуратуре РФ по ЕАО. По совместительству — поэта, писателя, темпераментного рассказчика, души компании, главы семейства, озорного ребенка, хорошего друга и непредсказуемого собеседника.

Эта непредсказуемость обрела отчетливые черты в первые же минуты беседы, посвященной выходу книги рассказов Александра Драбкина «О чем помнила моя мама», рассказов смешных и трогательных, герои которых так узнаваемы. Несколько разведывательных вопросов – и выяснилось, что литературные любови совпадают, а потому диалог наполнился восторженным цитированием друг другу стихов Бродского и эпизодов из записных книжек Довлатова. «Никто ведь не поверит, что так оно и было!» — предположила я. Герой искренне удивился: «А что тут такого?..»

— Александр Леонидович, главный мой вопрос: Как? Как вам это удается?

— (смеется) Что именно?

— Одновременно ловить преступников, писать иронические рассказы и лирические стихи?

— Просто две разных жизни. И в одной из них надо делать свою работу, она мне очень нравится, другой себе не представляю.

— Но она не знает выходных и графиков. Когда пишете? Ночью?

— Ночью…

— А спать не хочется?

— Хочется. Но пишется же, когда пишется, когда придавит, тогда…

— А как ваша жена относится к тому, что вы делаете?

— Она у меня бывший преподаватель русского языка и литературы.

— О, это многое объясняет. Критикует?

— Нет. В первой книжке еще просил ошибки вычитать… До сих пор с ними пишу, я ведь бывший двоечник, так и не выучил правила.

— Ну, по книжкам-то не видно, что вы пишете с ошибками.

— К счастью, да. А эту книгу рассказов жена увидела уже готовую.

— Скажите, кто вам близок из прозаиков?

— Какого времени?

— Хорошее уточнение. Сергей Довлатов, например, нравится?

— Очень люблю Сергея Донатовича, четырехтомник прочел полностью, и все у него прекрасно.

— Чувствуете с ним связь на уровне текста? Формально хотя бы, в вашей книге ведь много рассказов о событиях в редакции газеты.

— (задумывается) С Довлатовым? Нет.

— А с кем ощущаете стилистическую связь?

— Наверное, с Бабелем.

— Неожиданный выбор. Почему именно с ним?

— Я очень его люблю, у  него изумительная музыка текста. Вот тебе нравится Бабель?

— Скажем прямо, я не фанат.

— Послушай, какая музыка: «Поговорим о Бене Крике, поговорим о могущественном его начале…»

— Да, у его прозы особенный ритм. А еще доверительная интонация. В ваших текстах она тоже есть, это важно для вас?

— Да, конечно. Нужно ее только найти.

— Кто вам интересен из современных авторов?

— Ну, например, Эфраим Севела.

— «Легенды Инвалидной улицы»?

— Да, и другие его тексты. Я сейчас пишу стихи для песен к спектаклю, который ставит наш театр «Когелет» по роману Севелы «Моня Цацкес-знаменосец».

— А еще? Из последнего прочитанного?

— Понравилась повесть «Похороните меня за плинтусом».

— О да, Павел Санаев написал шедевр.

— На уровне современной прозы это очень хорошо. Но… Есть книжки, к которым я возвращаюсь, к этой не вернусь.

— А к каким вернетесь?

— К Ильфу и Петрову, к Бабелю. Но вообще я больше стихи читаю. Люблю замечательные стихи Анатолия Кобенкова, мы дружили, когда он жил здесь. Люблю Галича. Очень люблю Бродского.

— Я обожаю Иосифа Александровича. Считаю, что он вообще лучший из поэтов ХХ века.

— Я тоже, наверное, близок к такому мнению. Потому что опять же… музыка! «…курица – не птица, но с куриными мозгами хватишь горя…»

— «Если выпало в  Империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря».

— (улыбается) Точно. Или  прекрасное: «На Прачечном мосту, где мы с тобой…» Мне очень близок Бродский. Но я и Есенина с кайфом читаю.

— Тоже цитируете целыми поэмами?

(невозмутимо декламирует отрывок из «Москвы кабацкой») Вообще у меня есть такая привычка носить в голове свою библиотеку, чтобы все любимое было со мной. До сих пор иногда учу стихи, много раз читаю – и оно укладывается.

— Прямо как Сократ: «Все свое ношу с собой».

— Да, это очень правильно.

— А вы согласны с Бродским в том, что «лучше жить в глухой провинции, у моря»?

—  Даже не у моря, а просто в провинции. Я врос в эти камни, в эти болота, другого не представляю. Хотя меня приглашали пару лет назад работать в Москву.

— И вы так легко отказались?

— Элементарно! (профессия героя так и толкает добавить «…Ватсон!» — Прим. авт.) Там шумно, мне кажется, там бездушно.

— Зато можно потеряться в суете и быть другим.

— А я не хочу теряться. Мне приятны такие города, как Благовещенск, Владивосток. (ностальгически) Владивосток – это юность… Там два раза поступал в университет. Двоечник, ничего не скрываю! Работал токарем, в комсомоле секретарем райкома – выгнали за хулиганство, я когда-то писал об этом. А потом Леонид Школьник позвал на работу в «Биробиджанер штерн». Я ему очень благодарен за то, что он меня взял и повел в журналистику за руку.

— Но, однако, в журналистике вы не остались?

— Так восемь лет отработал! А в 34 года решил все в жизни изменить и стал следователем…

— В чем заключается ваша каждодневная работа?

— (вдохновенно) Внедрение  современных методов криминалистики в раскрытие преступлений, взаимодействие с сыщиками, повышение квалификации, выбор тактики, экспертизы…

— И лекции, наверное, читаете?

— И семинары провожу. Книжкой, изданной нашим отделом, пользуются не только областные следователи, но и коллеги по всей России. Мы даже снимали сами видеофильмы и исполняли в них главные роли (проводит экскурсию по «местности»).

— Такие интересности у вас тут, как в кино. Но никакой приключенческой романтики, наверное, нет?

— Да, у нас все интересно, но это не романтика, это каторжная работа, которую просто надо делать.

— Ладно, давайте про литературу, про вашу книгу. Скажите, истории в ней, говоря по-детски, «взаправдашние»?

— Да, либо это было со мной, либо мне рассказали. Хотя… (улыбается) Рассказчики, конечно, могли и дорисовать.

— Любой сюжет ведь преобразуется? Сценаристы говорят, что драматургия повествования, как шашлык: есть шампур, на него нужно нанизать мясо.

— О, это очень точное сравнение!

— И еще кинопараллель. Кира Муратова утверждает, что снимает фильмы, чтобы зафиксировать действительность, а созданное автору уже не принадлежит. Есть у вас такое ощущение относительно книжек?

— Наверное. Книжка, когда выходит, и правда тебе не принадлежит. Поэтому, печатая где-то свои рассказы, я не прошу гонорара, дарю.

— А когда заканчиваете работу – это как после экзамена: эйфория прошла и осталась усталость?

— Да, пустота внутри, чистый лист, ты выложился, и, в общем-то, тебе уже даже все равно, как книжку примут.

— А вы умеете отделить чужие тексты от автора? Можете, например, разложить по разным полочкам красоту стиха и некрасоту человеческой души?

— Да, стараюсь.

— А про плохо написанное правду скажете, если спросят?

— Лучше промолчу, отшучусь, обойду тему. Я уже в том возрасте, когда не совершают бессмысленных поступков, хотя жаль, иногда хочется сумасшествия.

— «Детскость» для художника – это важно?

— Детство вдохновляет. Любой художник должен оставаться ребенком, потому что в детстве есть смелость, умение не страшиться новых вещей (читает стихотворение о школьных буднях). Это стих, посвященный второй школе. Когда ее сносили, я стоял и почти плакал. Мы с классом собрались «провожать» школу.

— Вы влюблены в Биробиджан? Места детства вам дороги?

— Конечно! Я иду через сквер, а школы нет. Это ужасно больно.

— В книге мне очень понравились истории про вашу маму. Такой симпатичный характерный персонаж, ждешь, когда же она появится, что скажет на этот раз, все время хочется ее комментария. У вас было очень веселое детство, мне кажется.

— По-разному, конечно. Но оно было хорошее.

— Чувство юмора досталось от мамы?

— Думаю, да.

— А что легче писать – стихи или прозу?

— На этот вопрос невозможно дать ответ. Стихи как музыка, их нужно просто пропеть. Но и в прозе должна быть мелодия. Есть много историй, которые можно рассказать, но надо придумать им ритм, если ты эту мелодию не положил в текст, ничего не получится. Пока не услышишь, рассказа не будет.

— Какие занятия вам еще нравятся, кроме заполнения чистого листа?

— Обожаю играть с внуком. Очень люблю готовить и делаю это на все праздники. А еще я же баянист. Первые свои копейки получил, когда учился в школе — два лета был музыкальным работником в пионерлагере. Без баяна не живу, в компаниях всегда играю и пою, собираемся с друзьями в бане, зимой ныряем в прорубь.

— Кажется, вещей, на которые у вас не хватает времени, не существует. Или есть какое-то увлечение неохваченное?

— Я люблю ездить на рыбалку, всегда там отвечаю за табор – поваром работаю. Вот это бы почаще, дышать свежим воздухом. А еще бывает, что хочется писать, но совсем не успеваешь. Поэтому много стихов, много мелодий теряю по дороге.

— И относитесь к этому весьма философски… Вы скорее веселый человек или грустный?

— (смеется) Я разный. Вот с Игорем Губерманом мы нашли друг друга за десять секунд и очень тепло общались. Он написал мне на книжке «Прокурору Саше от старого зэка чисто по-дружески», а я на своей ответил в стихах «Я надпись оценил критически: ты зэк не мой – ты политический».

— Разный человек, но счастливый?

— Да. Несмотря на то, что всякое бывает. Да.

В рязановском фильме «Гараж» герой Валентина Гафта повторял персонажам: «счастливый вы наш», «молчаливый вы наш», «яхонтовый вы наш». Про Александра Драбкина можно говорить в том же духе: многоликий вы наш. Именно – наш. Потому что, как известно, поэты – это люди, принадлежащие не себе, а миру.

Вот только в таком заглядывании «за ширму» всегда таится большая опасность: лирические герои совершенно не обязаны совпадать со своими создателями. Есть авторы, которые больше своих творений. И есть те, что меньше, — встречаться с ними обычно очень обидно, а мы ведь не любим разочарований… Александр Драбкин, к счастью, больше своих произведений, даже самых лучших, в стихах или в прозе. А разговор с человеком, который больше любого текста – это настоящая роскошь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *