«Моя Россия остается со мной»

Эти строки Александр Галич написал накануне изгнания из страны, которую до конца жизни считал своей единственной Родиной

Он мог бы дожить до наших дней — недавно исполнилось 95 лет со дня рождения драматурга, поэта, барда Александра Галича. Но жизнь его трагически, нелепо оборвалась, когда ему было всего пятьдесят девять.

Изучая биографию и творчество Галича, я сделала для себя открытие — его судьба во многом повторила судьбу именитого тезки — поэта Саши Черного. И тот, и другой писали «неудобные» стихи, которые признавал народ и которые не были угодны власти. И тот, и другой, оставаясь в душе евреями, приняли крещение в православной церкви. И тот, и другой были глубоко несчастны в личной жизни. И тот, и другой вынуждены были стать эмигрантами поневоле. И тот, и другой, прожив в двух европейских странах, провели свои последние годы во Франции, рано уйдя из жизни.

Вот только детство у Александра Галича было более счастливым. Он вырос в интеллигентной еврейской семье, где придерживались либеральных взглядов и любили детей. Дед Саши Самуил Гинзбург был известным в Екатеринославле врачом-педиатром, мамы города буквально боготворили его. Врачом он хотел видеть и сына Арона, но тот выбрал себе другое поприще — стал хорошим экономистом. Его женой была Фейга Векслер — преподаватель музыки в консерватории. Их брак оказался счастливым, а 19 октября 1918 года, в разгар Гражданской войны в семье Гинзбург родился мальчик Саша. 

Через пять лет они переедут в Москву, поселятся в доме, где Пушкин впервые прочитал своего «Бориса Годунова». А еще через пять лет мальчик Саша, тогда еще Гинзбург, напечатает в «Пионерской правде» свое стихотворение под названием «Мир в рупоре».

Школа позади, выбор — впереди. Он хотел стать и поэтом, и артистом. Поступил почти одновременно в Литературный институт и оперно-драматическую студию Станиславского. Бросил потом и то, и другое, перешел в Театр-студию Арбузова и Плучека — знаменитых драматурга и режиссера. Дебютом Галича стал спектакль о Комсомольске-на-Амуре «Город на заре», где он был одним из авторов сценария.

А завтра была война. Его призвали на фронт, он попрощался с родными, а через месяц вернулся — военные врачи обнаружили у него порок сердца и списали подчистую.

Но на фронте он все же побывал — в актерском составе фронтового театра при Управлении Северного морского флота. Потом был Ташкент, где ему пришлось писать и пьесы, и сценарии для новых фильмов. И тут он, что называется, попал в десятку — вскоре после войны по его сценарию поставят кинокартину «Вас вызывает Таймыр», с успехом пройдут на сценах московских и ленинградских театров спектакли по его пьесам. В 50-60-е годы на экраны выйдут фильмы «Верные друзья», «На семи ветрах», «Государственный преступник», «Дайте жалобную книгу». Он рискнет написать сценарий по повести Грина «Бегущая по волнам», — и этот фильм будет иметь оглушающий успех.

Но и опытные снайперы промахиваются. В первый раз Галич промахнулся с пьесой «Матросская тишина», которую он написал для театра «Современник». В ней он впервые затронул еврейскую тему: отец, бедный еврей из маленького местечка, мечтает видеть своего сына знаменитым скрипачом. Сын уезжает учиться в Москву, в консерваторию. А потом началась война, отец погибает в гетто, сын — на фронте.

Узнаете сюжет? Да, да, это тот самый фильм «Папа», потрясающий своим драматизмом, фильм, который невозможно смотреть без слез. Его снимут почти через полвека после написания пьесы, которую запретили по той причине, что там якобы было искажено представление о роли евреев в Великой Отечественной войне. Стране, победившей фашизм, в те годы требовались ура — патриотические пьесы, поднимавшие дух людей, а не слезливые драмы-трагедии с печальным концом. Впрочем, в фильме конец сценария таки изменили — главный герой не погибает, а оказывается в госпитале с простреленной рукой. 

После «Матросской тишины» он не напишет больше ни одной пьесы — главное место в его творчестве займут поэзия и музыка. Вначале это было робкое подражание кумиру — Александру Вертинскому, а потом окреп, набрался сил и его собственный голос.

Он выбрал себе псевдоним — Галич, соединив в нем первые буквы своей фамилии, своего имени и последние две буквы отчества. Псевдоним звучал мягко, округло, но стихи и песни Галича были едкими, ироничными, политически острыми. Они вызывали бурю восторга у почитателей и ураган негодования у власти.  Галичу запрещали выступать с концертами, запрещали записывать его песни на грампластинки, запрещали печатать его стихи. Как и песни Высоцкого, песни Галича ходили в народ в магнитофонных записях, а стихи — в самиздате.

Гром грянул, когда в марте 1968 года поэт, вопреки запрету, выступил с концертом на фестивале авторской песни в новосибирском Академгородке. На этом концерте он впервые исполнил песню «Памяти Пастернака». 

Разобрали венки на веники,
На полчасика погрустнели.
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели!
…Ах, осыпались лапы елочьи,
Отзвенели его метели…
До чего ж мы гордимся, сволочи,
Что он умер в своей постели!
Когда поэт допел последние строки:
«Вот и смолкли клевета и споры,
Словно взят у вечности отгул…
А над гробом встали мародеры

И несут почетный караул», — в зале, как вспоминают очевидцы, воцарилась гробовая тишина, а потом с разных сторон раздались аплодисменты, многие зрители встали.

Галича же после этого концерта вызвали в органы на серьезный разговор, предупредили, предостерегли. А он снова ослушался — в эмигрантском издательстве «Посев» выпустил сборник своих стихов. Вот тут уж дождь  пролился на него мощным ливнем — сперва исключили из Союза писателей, потом — из Союза кинематографистов, затем отлучили от Литфонда, а чтоб неповадно было «клеветать» на социалистическую действительность, устроили на него в печати настоящую травлю — точь-в-точь как в песне Высоцкого «Идет охота на волков». 

Один инфаркт, второй, после третьего — инвалидность и пенсия — 62 рубля с копейками. Живи, поэт, твори!

Хоть сердце мое не штопали
И нет на висках седин,
Но я — как в смертельном штопоре,
И знайте — не я один.

Он стал пить, много пить, и от этого еще больше страдал.

Дуралеи спешат смеяться,
Чистоплюи воротят морду…
Как легко мне было сломаться,
И сорваться, и спиться к черту.
Не моя это, вроде, боль,
Так чего ж я кидаюсь в бой?!

Острой иглой впивались в сердце его стихи о Холокосте — «Кадеш», «Поезд», «Реквием по неубитым», «Предостережение», «Песок Израиля», «Вечный транзит», «Песня Исхода»…

Шесть мильонов убитых,
Шесть мильонов убитых,
Шесть мильонов убитых,
А надо бы ровно десять!
Любителей круглого счета
Должна порадовать весть,
Что жалкий этот остаток
Сжечь, расстрелять, повесить
Вовсе не так уж трудно —
И опыт к тому же есть.

Это строки из «Реквиема по погибшим». А в «Песне Исхода» поэт с горечью напишет:

Уезжаете? Уезжайте —
За таможни и облака,
От прощальных рукопожатий 
Похудела моя рука.
Уезжайте! А я — останусь!
Я на этой земле останусь!
Кто-то должен, презрев усталость,
Наших мертвых стеречь покой!

Увы, остаться на родине Галичу не пришлось. Ему просто не оставили выбора: либо покинуть страну, либо получить срок за антисоветскую деятельность. Он предпочел эмигрировать. Уезжая, написал: 

«Сегодня я собираюсь в дорогу — в дальнюю дорогу, трудную: извечно и изначально — горестную дорогу изгнания. Я уезжаю из Советского Союза, но не из России. Как бы напыщенно ни звучали эти слова, но моя Россия остается со мной…».

Родина под названием СССР делала все, чтобы о Галиче-эмигранте забыли. Вернее, делали это власть предержащие. 

Норвегия, Германия, потом — Франция. И эти горестные строки:

…И, немея от вздорного бешенства,
Я гляжу на чужое житье,
И полосками паспорта беженца
Перекрещено сердце мое.

Всего три года прожил он изгнанником. В декабре 1977 года в «Литературной газете» мелким шрифтом сообщили о смерти Александра Галича. Он погиб от удара электротоком — несчастный случай, но существовала и такая версия, что это было убийство.

Наплевав на запреты, в московских театрах «Современник» и «На Таганке» провели вечер памяти Галича. Александр Ширвиндт, прерываясь от волнения, читал его стихи. Многие плакали. 

«Блажени изгнании правды ради», — написано на кресте, установленном на могиле поэта на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в Париже, где похоронены многие русские эмигранты-изгнанники. 

«Единственная моя мечта, надежда, вера, счастье — удовлетворение в том, что я все время буду возвращаться на эту землю», — написал он за несколько дней до отъезда из СССР. Но лишь через десять лет, в годы перестройки, выйдет поэтический сборник Александра Галича. Мне же в руки попадет скромная, в мягком переплете книга, где на красном фоне обложки — портрет поэта в черно-полосатой, похожей на траурную, рамке, а сами стихи напечатаны на серой газетной бумаге. Книга эта была выпущена в 1991 году  на деньги почитателей таланта Галича.

Заканчивая свой рассказ о поэте, не могу не привести строки из его, пожалуй, самого известного стихотворения, ставшего песней:

Когда я вернусь… 
     Ты не смейся, когда я вернусь,
Когда пробегу, не касаясь земли, 
     по февральскому снегу,
По еле заметному следу — 
      к теплу и ночлегу,
И, вздрогнув от счастья, 
    на птичий твой зов оглянусь, —
Когда я вернусь…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *