На Амуре

На Амуре

(Продолжение. Начало в № 12)

 

На Амуре

 

Йойна Либес не стал заходить в избу гостеприимного колхозника. И даже в его огород не пошел. Что, он сам, что ль, не знает, что ему будут тут говорить да о чем рассказывать? Он и так видит, что земли здесь богатые: нигде и места не найдешь, где бы что-то не росло. Так что ему с семьей в селе тяжко не будет. Если, например,  коровенку держать да пару поросят тоже прикупить… Жинка будет дома сидеть (ну не просто сидеть, конечно же!), а сам он способен  работать так, что не всякому молодому за ним угнаться. Нишкше, у него еще хватит сил переломить судьбу и выкарабкаться из нужды, с которой ему пришлось уживаться не год и не два, но тактаки и не выбиться из нее. Хотя постоянно приходилось то вкалывать, высунув язык, то выкручиваться так, что впору в три узла завязаться. А иначе-то для чего и зачем ему было с его-то семьей срываться с места и ехать в немыслимую эту даль?..

От невеселых размышлений Либеса отвлек хрипловатый басок председателя Партмана, вместе с несколькими переселенцами покидавшего подворье того, «настоящего», хозяина огуречных грядок и поросят. Голос Партмана, спокойный и уверенный, обладал способностью заставлять окружающих прислушиваться, вникать в самую суть председательских слов, вселять в людей спокойствие и уверенность. И неспроста именно в эту минуту Йойна Либес, неожиданно для себя, казалось, вдруг напрочь отрешившись от дорожной усталости, ясно ощутил в себе легкость и неосознаваемый душевный подъем. «Все будет хорошо!» – четко отпечаталось в мыслях.

– Трудиться… Трудиться много и честно… И будет все как надо, – подумал, нет, даже не просто подумал, а в полголоса произнес Йойна.

…Утром его разбудили дети. Он еще раз осмотрелся в комнатах, прошелся по двору, выглянул в проулок, снова вернулся в дом, и все это время его не оставляло желание сказать детям нечто важное. Но это самое нечто ему ясно и четко сформулировать, передать словами все как-то не удавалось. И только немного погодя, уже по дороге в колхозную контору в  надежде застать там Партмана, у него как бы само собой это важное сложилось и выговорилось:

– Дети, до сих пор мы привыкали и таки привыкли что-то терять. Удача постоянно поворачивалась к нам левым боком, а то и спиной. И что нам остается здесь, на новом месте?  Работать и за работу что-то получать. Пусть и не так много. Но разве для человека может быть что-то дороже того, что он заслужил и приобрел ценой собственного труда? Вот об этом вам и помнить надо!..

 

2

 

Как только Йойна с детьми вышел от Партмана, в комнатку председателя вошел коротко стриженый парень – куртка, переброшенная через плечо, полосатая майка-тельняшка, руки в карманах. Ни слова не говоря, посетитель закинул на край председательского стола ногу в рваном ботинке…

– Гляди, начальник, в чем хожу. Не будет обувки – на работу меня не жди.

Партман, понятно, единственный свидетель необычной сценки,  при этом даже бровью не повел. Окинув взглядом мускулистые руки посетителя, украшенные татуировкой, он решительным жестом  приказал тому снять ногу со стола. Ну а поскольку разговор о работе, то председателю тут есть  о чем сказать.

– О, а нам тут как раз такие, как ты, крепкие хлопцы, на сенокосе нужны.

– Что?! – привскочил с табурета парень. – И шо я на том вашем  сенокосе забыл? Да ты знаешь, кто перед тобой?..

Партман здесь, так скажем, уже ко всему привык. Однажды, когда он был еще в Биробиджане, ему пришлось иметь дело с пареньком из только что прибывших переселенцев с Украины,  который требовал, чтобы его направили здесь на работу в… трамвайный парк.

– Товарищ дорогой, – пытались втолковать человеку в переселенотделе. – Ну не можем мы тебя никак в этот самый парк распределить. Да ты только кругом-то оглядись…

Однако тот упрямо стоял на своем и, то краснея, то бледнея, переходил на крик:

– Знать ничего не хочу! В Елисаветграде*, в ОЗЕТе, мне твердо обещали: «Хочешь вагоновожатым быть? Вот и поезжай в Биробиджан». Так что давайте не морочьте мне тут голову и отписывайте меня в трамвайщики.

Вот и думай теперь, что делать с людьми, которые верят всяческим обещаниям…

Партман внимательно смотрит на парня в полосатой майке и думает: «Вот бы кто, будь он мне только здоровым, стал бы добрым подспорьем там, на сенокосе. Вот только как этого млодца заставить захотеть там поработать? Ну да ладно. Этот в тельняшке тоже ведь еще не знает, что за человек сейчас перед ним сидит. Он, Иосиф Партман, и не к таким малым подходы умеет найти».

 

На лугу, где идет заготовка сена, работает полтора десятка человек, если не считать мальчишку, среднего сына Йойны Либеса. В бригаде сенокосчиков трудится Завл Лифшиц, высокий смуглый еврей, молчаливый и всегда сосредоточенно серьезный. Может, потому и делает за день столько, сколько и пятерым не поспеть. И когда, случается, кто-нибудь из косарей – скорее, из зависти – пытается пошутить по поводу его замкнутости и обособленности, Лифшиц окинет шутника своими косыми глазами, плюнет себе под ноги и громко выругается. Впрочем, человек он по натуре отходчивый и зла ни на кого не держит. Здесь же мы видим знакомого нам «настоящего» переселенца и рыжего Бузи, на удивление шустрого парнишку, недавно вступившего в комсомол. В должности бригадира  на артельном сенокосе состоит Рувим Пейсахович, тихий человечек, который в недавнее время в местечке своем сапожничал и здесь, на сеноуборке, манерой и поведением своим никак не производит впечатления руководителя.

Когда на сенокосном стане появился уже знакомый нам парень в матросской тельняшке (предколхоза таки сумел заставить этого одессита захотеть поработать «на сене»), бригада обедала. Поздоровавшись, новенький молча подошел к Цалику Либесу, бесцеремонно взял у него из руки ложку и, помешав ею в миске, зачерпнул из нее варево и попробовал его на вкус. Недовольно поморщившись, новичок с начальственным видом направился к поварихе:

– И почему у вас такой жидкий суп, скажите мне?

Повариха Хая, довольно пожилая полная женщина с бельмом на правом глазу, сразу ничего в ответ не произнесла: она и сама переживает то, что продуктов на кухне почти не остается и еще неизвестно, когда их привезут. Объявись на стане Партман, она бы уж точно нашла, что ему сказать… А тут еще этот соль на рану сыплет! Хая в прежнее время не один год у одного известного в их округе богатея кулинаркой служила и любое блюдо вам приготовит – пальчики оближешь, а тут – на тебе! – сейчас и на ту затируху у нее муки в обрез.

– «Почему у вас такой жидкий суп, скажите мне?» – забавно передразнила самодеятельного  «инспектора» повариха. – А с какого такого квасу я перед тобой, голубь ты мой, отчитываться должна? – подбоченившись, произнесла она встречный вопрос, придав ему настолько угрожающую  интонацию, что «голубь» невольно попятился и, плюнув под ноги, отошел к обеденному столу, решив, наконец, «доложиться» бригадиру.

Бригадир Пейсахович – сутуловатый с исхудавшим, давно небритым лицом и с длинными, не по росту руками мужичок. И если бы не эти сильные с мозолистыми ладонями руки и трудолюбие их обладателя, по виду этого человека за него и печеной луковицы никто бы не дал. Кажется, гаркни на такого погромче – помрет. Вот и сейчас, заслышав властный голос незнакомца, Пейсахович решил, что на стан сенозаготовителей опять заявился с проверкой уполномоченный из района, и потихоньку, незаметно для всех куда-то исчез. Рувим этот, надо сказать, вообще человек со странностями. Сейчас он ни днем ни ночью с полевого стана ни ногой, живет здесь как у себя дома (потому-то,  видно, бывшего сапожника Партман и старшим на сенокосе назначил), хотя в селе у Пейсаховича – жена с ребенком…

Вместо бригадира одессита «принял» Бузи:

– Слушай, товарищ, – твердо, стараясь говорить спокойно, обратился к парню в тельняшке Бузи. – Хватит уже! Хватит тут строить из себя неизвестно кого.

_____________

 

*Так этот город назывался до 1924 года, а потом был переименован в Зиновьевск в честь советского политического деятеля Г. Е. Зиновьева, уроженца Елисаветграда. Зиновьев позже  оказался «врагом народа» и был расстрелян. По этой причине в декабре 1934 года «ошибку» с названием города пришлось исправлять, и до начала 1939 года он стал именоваться топонимом «Кирово», а после этого – уже Кировоградом.  Автор повести «На Амуре» Г. Добин, следуя предписаниям политической цензуры, не мог позволить своему герою назвать Зиновьевск Зиновьевском и потому его устами воспроизвел в тексте старое название города. Кстати сказать, с 2016 года бывший в УССР Кировоградом этот город носит название Кропивницкий.

Перевод с идиша: Валерий Фоменко

(Продолжение следует)                                          

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *