На Амуре

На Амуре

(Продолжение. Начало в № 12)

На Амуре

Парень принял это замечание как дерзкий вызов: кто это, мол, посмел говорить с ним в таком тоне? И, с  пренебрежением оглядев далеко не внушительную фигуру Бузи, выразительно повел плечами: не хочет ли, дескать, этот заморыш помериться с ним силами? Да он таких одной левой «делает»!..

Бузи, оценив ситуацию и глядя бесцеремонному типу прямо в глаза, снисходительно улыбнулся. Так, как будто видит сейчас перед собой расшалившегося ребенка. Бузи знает, что прием такой всегда действует безотказно и способен охладить любого скандалиста.

…День близится к концу, но работа на лугу кипит. Завл на длинной веревке подвозит к заметно растущему стогу копны (лошадь Лифшиц водит на поводу). Остальные – кто с вилами, кто с граблями – трудятся возле самого стога. Наиболее крепкие мужчины, вооруженные длинными деревянными вилами-трехрожками, одну за одной поддевают ими добрые охапки сена и забрасывают его на верх зарода (этим словом сибиряки называют стог) – «мечут», как здесь говорят. Наверху с граблями в руках сено принимают и старательно утаптывают его Бузи и одессит. А высоко-высоко над их головами, в зените чуть придымленного легкими перистыми облаками неба, парит коршун. Птица как будто  вовсе не двигает крыльями и, кажется, остановившись на одном месте, с любопытством наблюдает за тем, что делают люди там внизу, на земле. Здесь они мечут сено, а поодаль, за поросшей дубняком релкой, медленно ползает по краю черной полосы – распахивает целину – трактор. Справа, тоже по краю, но уже густо-зеленой,  луговины движется пароконная сенокосилка, на железном сиденье которой с вожжами в одной руке и с кнутом в другой вниз-вверх покачивается Йойна Либес. Треск сенокосилки сливается с гулом тракторного мотора и, то приближаясь, то отдаляясь, разносится по предвечерней равнине.

Хотя багровеющее солнце уже готово коснуться волнистой ленты дальних сопок, душная полдневная жара так и не хочет спадать. В то же время все окружающее постепенно меняет краски, и от этого очертания предметов становятся как будто иными. Медленно удлиняясь и обещая прохладу, поползли по земле тени. И люди, кажется, только в этот час с предельной ясностью  ощущают тяжесть уходящего дня. Ведь заготовка сена – это  непрерывное физическое напряжение, соленый пот, заливающий глаза, постоянная жажда и не знающая пощады жара… Но разве не это  палящее солнце – главный-то помощник сенозаготовителей? Так что наступлению каждого знойного дня им сейчас только радоваться. Радоваться так же, как и окончанию этого дня. Ведь отдых от тяжкого труда для человека иных наград дороже. Жаль, не всякому это понимать дано. Вот полюбуйтесь: одессит, только спустившийся с верхушки стога и с силой отшвырнув от себя грабли, с налитым гневной краснотой лицом набрасывается на бригадира:

– Слушай, ты! Если ты думаешь, что я тут буду батрачить на этом вашем сенокосе, то видал я его вместе с тобой знаешь где!? Проехать десять тыщ километров, чтобы здесь вот это иметь? – сделал одессит выразительный жест. – Да пошли вы все…

У Рувима от одессита уже голова кругом идет. Хотя его, бригадира, в скандальных перепалках с этим татуированным всегда поддерживает Бузи, да и все остальные как будто тоже на стороне Пейсаховича. Но поди-ка угомони буяна… Но на сей раз, видать, уже допекло мужика, и он подался в поселок к Партману.

– Что он от меня хочет? Чего он ко мне все время цепляется? – чуть не со слезами выкрикивал Рувим, встретив предколхоза на крыльце конторы. – Снимите уже меня с этого бригадирства, товарищ Партман, я вас прошу. Ведь сколько он может мне морочить голову? Сил моих уже с ним никаких нет, – как заведенный причитал Пейсахович.

Партман со спокойной улыбкой останавливает его:

– Кто, что – я не пойму. О ком речь?

– Да про одессита я…

– А, про этого… – сбавил тон председатель. – Могу понять, – невольно потянувшись рукой к затылку, проговорил он и, помолчав, спросил: – Ну так и что ты от меня-то хочешь?

– Снимайте меня – вот что.

– Да ты погоди-погоди с этим. Снимайте его, понимаешь, – нахмурился Партман. – Меня тоже, выходит, надо снимать? Или ты думаешь мне тут с вами такими легко?..

Но, так или иначе, происходящее заставляет председателя задуматься. Он думает, и лицо его заметно мрачнеет. Ясно, что конфликт в бригаде кормозаготовителей ничего хорошего не сулит, и ему, председателю, надо что-то решать. Ох уж этот одессит! Молодой, сложением – богатырь. Будь у него желание работать – горы свернет. А если не захочет, так ведь, глядя на него, и остальные в бригаде особо напрягаться не будут. Вон Цалик этот, паренек из новеньких, одесситу тому прямо в рот смотрит. Пейсахович, конечно, тот еще руководитель, и он, Партман, хоть сегодня готов его сменить. Только кого на его место поставишь? Лифшица? Слов нет: Залман, все знают,  работяга, каких еще поискать надо, но уж больно прост. Да и молчун такой, что слова из него не вытянешь. Ну и, как уже замечено, под себя не прочь подгрести. Пожалуй, потому-то и «пашет» другим на зависть. Поразмыслив, Партман приходит к выводу, что подходящих кандидатов на место их бригадира среди сенокосчиков нет, и неожиданно для себя решает, что возглавит коллектив кормозаготовителей  лично сам. В конце концов, сенокос – дело временное.

 

3

Ранним утром высокие травы гнутся под тяжестью росы, и только что взошедшее солнце стелет по равнине длинные тени деревьев и кустов. И если бы не просыпающиеся в этот час птицы, то может показаться, что весь мир объят сторожкой тишиной. Словно все вокруг свидетельствует: рядом – граница…

Точно в такое же утро начался на колхозном лугу первый рабочий день Йойны Либеса. Бригадир-полевод, местный старожил, русский, человек, по всему, добродушный, с открытым лицом, подвел Либеса к сенокосилке, не торопясь («Гляди, паря, да запоминай хорошенько, что за чем».) впряг в нее двух лошадей,  проехался с опущенным брусом косарки по краю поляны и, передав Йойне вожжи, ускакал на своем кауром по делам, которых у него в горячую летнюю пору и перечесть будет непросто.

Оставшись возле машины, Йойна еще раз – и тоже не спеша – внимательно все осмотрел и сделал вывод, что предложенная ему полеводом работа будет ему вполне по силам. И когда Либес, взгромоздившись на дырчатое металлическое сиденье косилки, с опущенным и застрекотавшим брусом, въехал в траву, тут же покорно выстлавшуюся по земле, он ощутил в себе удовлетворение, можно сказать даже гордость человека, которому доверили вот этих двух сильных лошадей и машину, способную заменить собой целую бригаду косарей. Однако ж никому, даже брату родному, Йойна никогда не расскажет и не признается, какую робость – нет, даже настоящий страх – ощутил он в глубине души перед предстоявшим для него в тот день испытанием – испытанием делом, совершенно ему незнакомым. В общем, несколько седых волос в его густой шевелюре в то утро таки прибавилось…

Косилка плавно движется по луговине. Травы здесь высотой едва ли не в человеческий рост плотной стеной стоят. Временами начинает казаться, что весь мир – это только трава да синее небо над ней. Правда, Йойне Либесу сейчас не до пейзажных красот. Он то и дело поторапливает лошадей: ему почему-то все кажется, что слишком медленно движется его машина. Может это оттого, что   непомерно велик, просто необъятен в сравнении с упряжкой Либеса зеленый – от горизонта до горизонта – океан трав…

Идут часы. Солнце перевалило уже за полдень, но все так же монотонно стрекочет косилка, с каждым кругом делая все шире светлую полосу кошенины. Уже и притомившиеся лошади сами по себе стали останавливаться чуть ли не через  каждую сотню метров. Рубаха на Йойне – хоть выжимай, уставшее тело все ощутимее наливается вязкой тяжестью. И тут – хотя, понятно, что не очень-то и охотно – Либесу приходится признать: ну нет у него привычки к такому прямо-таки изматывающему однообразию в работе да еще и под немилосердно-жгучим июньским солнцем. И, оглядевшись вокруг (не подслушивает ли его здесь кто-нибудь), Йойна со вздохом сообщает об этом… лошадям. Вот так сложился у него первый день работы на колхозном сенокосе. Однако до сих пор помнится ему и другое – радость, которую он испытал в конце того трудного дня, когда он окинул глазами солидную площадь чисто «выстриженного» им луга.

Перевод с идиша: Валерий Фоменко

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *