На Амуре

На Амуре

187011.selcdn.ru

(Продолжение. Начало в № 12)

На Амуре

 

…Сейчас уже весь этот луг до самой низины выкошен, сено, убранное с него, сложено в стога. А дальше, в низине – за непроходимыми зарослями тальника, камышей и осоки – виднеется озерцо, облюбованное выводком диких уток, а если подойти к воде  ближе, то из травы обязательно выпорхнет расцвеченный всеми цветами радуги фазан.

Йойна уже знает, что поить разгоряченную работой лошадь ни в коем случае нельзя – надо подождать, пока она остынет. И сейчас, в середине дня, освободив своих работяг от упряжки, он отдыхает на отлогом спуске к озерцу и сам. Отдыхает вместе с молодым пегим жеребчиком в тени дерева, держа лошадь в поводу. Над лугом звенит тягучий хор кузнечиков, в ближних кустах на разные голоса перекликаются птицы, басовито гудят пауты. Лошадь, отпугивая назойливых насекомых, встряхивает головой, переступает всеми четырьмя ногами, машет  хвостом и, отфыркнувшись, тянется мордой к человеку. Йойна, нащупав в кармане сухарь, протягивает его на раскрытой ладони пегому. Тот с удовольствием прихватывает подачку влажными губами и, хрустнув сухарем, издает негромкое ржание. Очевидно, в знак благодарности. Йойна гладит жеребца по шее, похлопывает его по влажной от пота спине. Либесу подчас кажется, – да нет, он это прямо-таки чувствует, – что лошадки его – не просто тягловая сила, а вполне себе разумные существа и как будто даже понимают, что вот здесь, на лугу, они делают с ним одно и, несомненно, важное дело. Ну да ведь не только для него, они еще и для самих себя стараются…

Размышления Йойны прервал полуденный «набат»: издалека, со стороны стана кормозаготовителей доносятся звонкие удары по обрезку подвешенного рельса – сигнал на обед. До  табора отсюда неблизко, и Либес, сняв с  пегого хомут со шлеей, решает ехать к стану верхом. Решать и решить – одно, а вот осуществить такое  намерение ему до сих удавалось непросто. Для него всего лишь сесть на неоседланную лошадь и то сложно. А лошади эти – надо ж так! – ведь определенно чувствуют настрой человека: чуть только ты в обращении с ними почувствовал неуверенность, они начинают тебе голову морочить – норов свой показывать. Вроде как играют с тобой: ты к лошади – а она уже задом к тебе повернулась,  тебе ее взнуздать надо – она от уздечки  уворачивается… Но вот Йойна сидит на своем пегом верхом. Конь идет крупным шагом (рысью верхом без седла не ездят), все как надо, хотя и… Ну да стоит ли об этом говорить?.. Но вот неожиданность: когда Либес таки вполне благополучно прибыл на стан, его Пегаш чего-то вдруг испугался и с храпом резко шарахнулся в сторону. Да так, что чуть было не сбросил всадника прямо в костер посреди двора. К счастью, все обошлось без печальных последствий: незадачливый всадник успел соскочить на землю, устоять на ногах, сумев даже повод в руке удержать. И хоть заметно побледнел, но на лице – улыбка: пустяк, мол, бывает, ничего страшного. Привязав коня, Либес садится за обеденный стол рядом с Цалькой и слышит от него:

– Верхом на лошадях ездить – для мужика дело хорошее. Но ты же сам видишь, чем все обернуться-то  может. Так что смотри поосторожней уж будь.

Йойна окидывает сына удивленным взглядом: ты погляди на него, какой серьезный. Растет, взрослеет хлопец.

 

4

Дожди как будто прекратились, и вчера вечером с наступлением темноты на небо высыпало столько звезд, сколько их, наверное, только здесь, в Биро-Биджане, и увидишь.

Но вот ведь как оно в этих краях: утром проснулись люди – и надо же! – дождь шумит. Добро бы гроза откуда-то из-за сопок сорвалась, а то ведь ни молний тебе, ни грома. Мокрые лошади у стенки навеса сгрудились, люди под навесом на нарах лежат. Все ждут, когда уже лить перестанет. Повариха Хая на чем свет погоду честит: это прямо каким-то волшебником тут надо быть, чтобы костер под казаном развести – ведь сухой щепочки не найдешь…

А летнее солнце с людьми словно поиграть надумало: час-другой – и, смотришь, заблестели под его яркими лучами луга и перелески. Сразу становится жарко и душно. Кажется, даже от дальних сопок исходит парне тепло… Ну а ближе к полудню можно снова приступать к работе. И таки приступали. Однако, как оказывалось – ненадолго: к вечеру, глядь, уже снова закапало-заморосило. Вот так, между двумя дождями – только что прошедшим и приближающимся – колхозники, торопясь, и готовили сено. Считай, целую декаду так. Но ж разве могли они в таких условиях  успеть сгрести и не застоговать, а хотя бы в копны сложить то, что было уже скошено? Бригадир-полевод в эти дни с утра до вечера носился по делам на своей Каурке туда-сюда, нещадно погоняя лошадь так, будто она виновата в капризах погоды. Но что тут поделаешь? Так и пошла насмарку работа Йойны Либеса за последние пожалуй что два, если не три дня. Эх, если б ему наперед про то знать! Он-то как считал? Чем больше травы скосишь, тем оно и лучше. Что в этом плохого? Но, видно,  справедливо гласит пословица «Хорошо – это когда всем хорошо. Да только так никогда не бывает». Выходит, зря наш машинист-косильщик и лошадей, и себя все время подгонял-торопил. А он, между прочим, с Партманом соревновался (председатель дня четыре лично сам сенокосной бригадой руководил). И обернулась ударная работа косильщиков только делу во вред: погниет на прокосах трава… Задумался Йойна,  сообразил: заготовка сена в колхозе – это, получается, совсем не то, что работа где-нибудь в старом местечке, где всяк за себя и для себя старался. Тут другое, тут бригада, где человек и о других думать должен. Правда, ему, Либесу,  всегда было интересно, как идут дела у тех, кому он возможность работы обеспечивает. Бывает, остановится, понаблюдает издали за тем, как люди сгребают готовое сено, в копны его складывают, и улыбнется довольно: все идет хорошо, все как надо…

Только «все как надо», по ходкому присловью местных казаков, «долго не живет». Все началось с того, что Завл Лифшиц, тот самый работяга и молчун, над которым народ в бригаде подшучивать любит, однажды за обедом так разозлился да расходился, что хотел было свою миску поварихе Хае на голову надеть. Та, видите ли,  его – как он решил, ну конечно же, умышленно – похлебкой обделила. Хая в ответ на поведение «этого косоглазого» такими словечками его обложила, что… В общем, сами понимаете. Скандалистов попытался было урезонить Бузи, но в нежданно вспыхнувшую ссору тут же вмешался одессит, который, перейдя на русский, начал орать как резаный:

– Вот он, Биробиджан этот ваш! Здесь людей голодом морят! Нет, мы не дадим над людьми издеваться, не позволим! Так и знайте…

В ответ с дальнего края стола прозвучал басовитый окрик:

– Мэшугэнэр! С чего ты-то тут разошелся? Тебя-то кто трогает? Все ж едят, а он тут шум поднимает.

– А мы будем шуметь! – вскочив из-за стола,  визгливо затараторила рыжая бабенка с подвязанной щекой. – Хотим кушать как люди! Чтоб я за такую еду пуп надрывала… Ведь помои помоями, – выплеснула она при этих словах из чашки прямо на стол остатки супа, в гневе сорвала с лица платок, всегда скрывавший почти половину ее лица, и все увидели донельзя густо покрытую безобразными прыщами левую шеку этой особы.

Йойна, человек по натуре скромный, наблюдал за происходящим молча. Он одного только опасался: не дай-то Б-г, в громкую словесную перепалку ввяжется его Цалька. И когда он увидел, что сын сидит за столом как и сидел, успокоился. И правда: чего это им, Либесам, встревать в чьи-то споры да раздоры? Сам он, Йойна, здесь, чтобы работать, то есть траву косить. Вот косить он и будет, а все остальное – не его дело. И встав из-за стола, Либес направляется к изгороди, где его терпеливо ждет привязанный за повод уздечки пегий жеребчик.

…Непогода, кажется, отступила, над равниной снова засияло яркое июльское солнце – знай себе  готовь сено! Занятый делом с раннего утра до закатного часа Йойна как-то уже и забыл о том «обеденном» конфликте на луговом стане. Да и возле стога, где вместе со всеми работает его Цалик, дело как будто спорится. Все заняты, все дружно трудятся.

Было далеко за полдень, когда Либес за стрекотом своей косилки различил непривычный звук. Это  «американка» колхозного председателя Партмана, который и его, Либеса, решил попроведать, а перед этим Йойна заметил председательский «фордик» возле растущего стога, где Партман, энергично жестикулируя, о чем-то говорил обступившим его сенокосчикам. Говорил, судя по всему, довольно громко. Ну а о чем там шла речь, отсюда разве расслышишь?

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

одиннадцать − 1 =